Эта глупая история

      Иногда люди смотрят картинки, сидя у себя на диване в гостиной. Фальшивые картинки в телевизоре, давно выцветшие фотографии. Они не замечают, как их лица сами превращаются в однотипные картинки. Ни эмоций, ни чувств.       Они начинают забывать о том, что происходит вокруг. У людей на выцветших фотографиях замазанные краской лица. Они попросту больше не помнят, как выглядели те люди. Краски на лицах людей, краски на стенах и на любви тоже краски, только почему-то никому нет дела. Они сидят и смотрят картинки, так значительно проще жить.       Я не смотрела картинок, в реальности и так много фальшивости. Не было у меня ни телевизора, ни журналов, ни газет. По утрам ведь что у людей? Ежедневная утренняя передача. Без нее они не просыпаются и не идут на работу. Это как завтрак, как поход в душ, как дышать. Жалко, что еще сказать?       Что у меня? У меня прогулка. У меня морозный февральский ветер. У меня сигарета в руках. У меня отвращение. Жалко? Может быть. Но никому нет дела.       Зажигая сигарету посреди улицы, мне не хотелось, чтобы кто-то смотрел. Это было что-то личное, совсем нужное. Я не спала всю ночь, гуляя после встречи с Алексом. Казалось, вчерашний день еще не закончился. Он тянулся жвачкой в моем сознании, прокручивая маленький калейдоскоп событий: вот картина с живым городом, вот неумелый продавец сигарет, вот Алекс и фарфоровые красочные куклы японок. Все смешивалось в какую-то палитру с неуместными красками.       Сигарета зажглась, и белый дым побежал вверх, забирая частичку моей усталости и теряясь с ней где-то на уровне многоэтажек. Где-то недалеко играли на саксофоне уличные музыканты и открывались лавочки с уличной едой. Играли неумело, но с чувством. Еда была отвратительной, но пахло неплохо.       Что-то подсказывало, что пора домой. Не то чтобы я называла свою пыльную квартиру домом, просто надо было наконец остановиться. Ноги гудели, да и триста сорок долларов сжимали карман. Мелочность никуда не делась. Она лишь на мгновение спряталась в кармане, готовая в любой момент предстать во всей красе.       Подойдя к дому, я устало поднялась по лестнице. Мой усталый разум не сразу уловил звук, доносившийся с лестничной площадки, на которой находилась моя квартира, но когда до нее осталась одна ступенька, я вдруг совершенно точно увидела и услышала Стайлза и моего соседа. Стайлз стоял в дверном проеме моей квартиры и улыбался самой беззаботной улыбкой в мире, а, может, мне так показалось. - Не волнуйтесь вы так, мистер Сайлзи, - говорил Стайлз, обращаясь к моему соседу с какой-то будничной убедительностью и небрежностью. - Она сегодня же поест, я вам обещаю, - при этих словах я мгновенно почувствовала голод и ужасное раздражение. Ну что ему еще от меня нужно? - Вы такой приятный молодой человек, - с чрезмерной приязнью отвечал мистер Сайлзи, поправляя свою клетчатую бабочку в стиле 20-ых годов. - Лидия такая затворница. Я вечно о ней переживаю. Она ужасно не любит разговаривать, и я не могу ей помочь. Квартира вечно открыта, ее нет. В холодильнике пустота. Уж поверьте мне, я как-то из любопытства зашел. Ну так что, вы ее молодой человек? - спросил мужчина, поднимая брови вверх в ожидании. Стайлз открыл рот, чтоб произнести реплику, но я уже не могла смотреть. - Он никто, - грубо отчеканила я. Мужчина застыл в удивлении, а Стайлз смотрел, ухмыляясь. - Это вообще не ваше дело, - я почувствовала такую злость, что просто зашла в квартиру, не касаясь Стайлза. Обернувшись, я увидела, как он закрывает за мной дверь, объясняясь с мистером Сайлзи. - Вы уж извините, - по-доброму сказал Стайлз, прикладывая ладонь к груди в сожалении. - Она предпочитает скрываться. Но сами понимаете, эти редкие свидания плохо на ней сказываются, - он покачал головой, и мужчина кивнул в знак понимания. Стайлз закрыл дверь и остановился, все еще держась за ручку. Он посмотрел на меня и широко улыбнулся: - Дорогая, где тебя носило? Как хорошо, что ты вернулась домой, - он разыгрывал комедию, мы оба это понимали. Все его движения были неприродными и актерскими. Он фальшиво хмурился и совсем естественно улыбался. - Какого черта!? - наконец вырвалось у меня и мне показалось, что где-то миллион клеток в моем теле взорвались. - Что ты имеешь в виду? - без смущения спросил он, проходя на кухню. На столе я заметила фрукты и еще какую-то еду, от этого неприятно закололо в животе. - Какое слово из фразы "больше не приходи" тебе было непонятно? - Мы оба знаем, что ты хотела, чтобы я пришел, - ухмылялся он, заваривая чай на столешнице. - Нет, черт подери! - закричала я. - Я не хотела, чтобы ты приходил! - Пусть так, но было совершенно невежливо не прийти после первого визита. Я обещал тебе книгу "Как правильно принимать гостей". Вон она, на подоконнике, - он указал на мой пыльный подоконник, на котором лежала зеленая потрепанная книга. - Справочник по вежливости я, правда, найти не смог, но пока тебе хватит и этого. - Послушай, - более спокойно начала я, закрывая ладонью глаза и выдыхая. - Мне плевать зачем ты говорил с моим соседом, зачем ты принес еду и зачем ты вообще снова пришел, но я хочу, чтобы ты просто навсегда убрался из моей жизни. Забирай чай, еду, забирай куртку, которая висит на моей вешалке, забирай свою чертову ухмылку и себя наконец. - Забавно, - хмыкнул Стайлз, игнорируя меня и подходя ближе. - Разве больше не жжет? - он указал пальцем на район моего живота, где под теплым серым свитером был "ожог". Я прикрыла тяжелые веки и по телу воспоминанием прошлось прикосновение. - Жжет, - сказала я, быстро раскрывая глаза. Врать не хотелось. - И тебе понравилось, - совсем просто сказал он, всматриваясь в мои глаза. Я не отводила взгляд, казалось, что не должна была. Что-то искрой пробежало в его карих, светившихся в лучах утреннего февральского солнца, глазах и он снова широко естественно улыбнулся. Что-то явно было не так в моей голове. - Нет, я ничего не почувствовала, кроме жжения. Ничего. - Так почему ты не выгнала меня сразу, а позволила войти в квартиру? - я почувствовала, что осознание этого вопроса застало меня врасплох. - Я не позволяла. - Будь по-твоему, - пожал плечами Стайлз. - Ну, так сколько дней ты не ела? - отмахнулся он, будто разговора о прикосновениях и не было. - Не твое дело, - все еще пыталась бороться я. Он взял из пакета зеленое, почти идеальное яблоко, и я сглотнула. - Знаешь, это все так интересно, - он облокотился рукой на стол и резко откусил кусок яблока. В воздухе остались небольшие брызги яблока, и я жадно вдохнула его. - Мне нравится это. Ты отличаешься от всех них, от людей. У меня возникает ужасное желание наблюдать за тобой, слушать как ты говоришь. Когда я тогда к тебе прикоснулся, я почувствовал твой холод. Это было что-то другое, что-то для меня непонятное. И раз уж я сейчас прямо говорю о своих ощущениях, тогда не нужно делать вид, что ты обо мне не думала. - Думала, ну и что с того? - все это снова надоедало. - Чего ты ожидаешь? Что я брошусь к тебе и буду умолять спасти меня? Кормить, заботиться и любить меня? Ты, кажется, еще не понял, кто я такая, - я едко улыбнулась. - Мне не нужна никакая любовь. Она вызывает у меня только отвращение. - По-моему, это ты не понимаешь, что происходит. Думаешь, я пришел просить твоей руки и сердца? - он вдруг улыбнулся еще язвистее, чем я. - Я пришел, потому что мне захотелось. Мне захотелось сказать тебе о том, что я почувствовал. Ты ведь презираешь ложь, ну так вот, я говорю тебе правду прямо. Так что, может, ты просто сядешь, поешь, а я посижу. Мы помолчим и мне все равно, что после этого будет. Не обязательно называть это как-то. Это просто действия, слова и не более.       После небольшой паузы я устало медленно кивнула, снимая с себя твидовое пальто. Ну и ладно. Если никак это не называть, то не так уж оно и мерзко. Ладно, я поем, а он посидит. Да хоть взрыв, уже откровенно до этого нет дела.       Что-то было странное в моей голове, когда я сидела и ела недавно приготовленный Стайлзом суп, а он сидел напротив меня и просто смотрел, как мое лицо медленно наполняется жизнью. Все-таки не есть уже неделю ужасно вредно. Ощущаешь, как после этого тело отторгает пищу и ты сдерживаешь себя, чтобы проглотить содержимое ложки. Ужасное чувство.       Доев суп, я собрала усталые ноги на стул, прямо в ботинках. Обхватив их руками, я снова посмотрела на этого странного человека в моей квартире. Он, не отрываясь, смотрел на меня. Казалось, квартира кружилась у нас над головами, а внизу вместо пола шипела магма. - Не думай, что так будет всегда, - снова начала я. Он усмехнулся. - Где твоя картина, что стояла у окна? - спросил Стайлз, в очередной раз меня игнорируя. - А я ее продала, - без доли сожаления произнесла я, выбрасывая на стол триста сорок мятых долларов из моих карманов вместе с моей притаившейся мелочностью. - Зачем? - А она мне противна, - выплюнула я ему прямо в лицо. Он не дрогнул. - Ну, а ты, Стайлз? Ты тоже продаешься? Или ты не такой мелочный, как я? - Может, и не такой. Складываю стихи в шухляду моего комода. - О, да ты поэт! - вдруг рассмеялась я, хоть смешно и не было. - Ну так что, написал уже про меня стих? Может, уже и в шухляде не помещаются? - хотелось задеть его, вырвать его хорошее отношение ко мне и выбросить в окно. - Да, написал. Целую кучу, - прямо ответил Стайлз. Мы играли в гляделки и, казалось, правила были бессильны. - А потом сжег. - Правда? Какая драма! И что же? Увидел в огне мою ничтожную мелочную сущность? - я встала, сидеть не было сил, и я подошла к окну. - Я настолько же мелочен, чтобы мне это нравилось. Тебе все отвратительно, верно? Ну а я? Скажи, что ты испытываешь ко мне отвращение. Скажи, что я тебе противен, - он тоже встал и остался стоять напротив меня. В голове кто-то сотворил кавардак, и она болела больше, чем требовало февральское утро.       Стайлз вдруг оказался слишком близко и мне было не ясно, как я могла пропустить этот момент. Медленно наклонившись, он выдохнул мне в шею, нещадно обжигая ее. Мое тело напряглось, и по коже прошлось неизвестное чувство. Оно жгло, уничтожало и туманило сознание. - Ну, чего же ты ждешь? Скажи это, - сказал он прямо на ровне уха, но все еще не прикасаясь. Воротник его фланелевой клетчатой бордовой рубашки был в нескольких миллиметрах от моего носа, и мне вдруг захотелось узнать, какая эта ткань на ощупь. Мягкая? Колется? Интересно, он наэлектризован? Слишком много вопросов пронеслось в голове. Его же вопрос терялся в моем сознании, и мне не хотелось отвечать.       Он ждал моего ответа, но я уже решила, что не буду отвечать. Я лишь медленно, неуверенно поднесла свои холодные пальцы к его груди, останавливаясь в миге от прикосновения. Стайлз был неприродно близко. Всего одно движение и вот, прикосновение. Но я не могла, я лишь опустила голову. - Ты мне противен, - наконец произнесла я, смотреть на него больше не было сил. - Какая наглая ложь, - ответил он, резко отстранившись. - Но все это, впрочем, еще интереснее, - говорил он без доли смущения, надевая куртку. - Сжечь стихи просто, просто уйти и забрать вещи, но убрать отсюда, - добавил он, приставляя несколько пальцев к своей голове. - Убрать отсюда невозможно, - он открыл дверь и напоследок добавил: - Собирай вещи, Лидия. Ты переезжаешь в мою голову. Чистое белье в шкафу, - ухмыльнулся он, закрывая за собой дверь.       Мгновение потребовалось мне, чтобы постоять в оцепенении. Не знаю почему, но я просто выбежала на улицу за ним. Это одно из тех необдуманных вещей, которые никто никогда не может объяснить. Они просто существуют и время от времени мы с ними встречаемся.       Я увидела его всего в нескольких метрах впереди и закричала, пытаясь вложить как можно больше злости и раздражения, внезапно обрушившиеся на меня: - Запомни, в моей голове нет места для тебя!       Он обернулся небрежно, доставая из кармана свою обыкновенную ухмылку и, остановившись, спокойно ответил так, чтобы я прекрасно слышала: - Правда? А я несколько дней назад снял там квартиру. И, по-моему, твоя голова совсем не против, - с наигранной долей сожаления закончил он и, не оставаясь ждать моего ответа, отвернулся.       Силуэт Стайлза растворялся в утренней толпе, шагая своей беззаботной походкой, которую обычно используют актеры в известных бродвейских мюзиклах. Уличные музыканты где-то вдалеке играли на саксофоне. Жаль, что они меня совсем не трогали. У меня, на этой улице, было закрашенное миллионами красок лицо. Никто не знал кто я, никто не смотрел на меня в семейных альбомах. Все, что оставалось, - смотреть, как кто-то очень знакомый шагает по истоптанному, просяклому дымом проспекту.