Эта глупая история

      Порой, мы забываем, кто мы. То ли человек, то ли драматург. А чем человек не драматург? Даже не знаю. По крайней мере, мне ужасно противно было совмещать два этих слова.       Драма тут! Драма здесь! Драма там! Казалось бы, от такого количества театрального действа уже давно должно тошнить. Но это не так. Почему? А потому что всем плевать. Подумаешь, драма! Подумаешь, искусство! Кого вообще волнуют эти вещи? А что же? Разве среди нас есть ценители драмы? Мы ведь все просто ужасно поглощены романами.       Зайдешь как-нибудь в книжный магазин и только и слышно: "Извините, вы, случайно, не подскажете хороший роман?" или: "Мне нужна книга, которая тронула бы душу. Лучше всего - роман". Роман! Роман! Роман! Только и слышно про эти романы! Ну и что же? Что такого в этих романах? Любовь? Какая уж там любовь! Пустословие! Один сюжет похож на другой, а третий слепили из первого и второго. Вот вам, бестселлеры.       Вот и читают они свои романы. Грезят благородной любовью и сказкой, создают свой отдельный мир в пастельных красках. В нем даже птицы напевают серенады! Вот до чего дошло человеческое стремление к счастью. Они уже и не видят настоящей любви. Им нужна красивая, правильная и на всю жизнь. Верно. Как и в романах.       Я терпеть не могла романы. Особенно серийные. Серийные - это вообще пропащее дело. Там ведь ничего нового. Только "борьба" за несуществующую любовь.       Именно из-за отвращения, в один из декабрьских дней я выбросила все романы из своего дома и сожгла. Вот вам и драматизм.       Гуляя вечером по городу, мне больше всего была заметна эта самая драма. Где-то в переулке разбивались и тут же склеивались чьи-то пластмассовые сердца, а через дорогу пил дешевый коньяк самый потерянный в мире человек.       Я гуляла без цели, как обычно. Я все думала над тем, что сказал мне Стайлз. Про голову, про "ожог", да и вообще про все. Я злилась на себя, за то, что этим утром не смогла прогнать его с квартиры, а теперь из головы. Мне не хотелось, чтобы он приходил. Это превращалось в какую-то чересчур сложную историю. Начало уже есть. Сейчас, наверное, стадия развития событий? Отчаянно хотелось кульминации, но отвращение было сильнее.       Мне хотелось взять и просто вырвать из своей головы любое упоминание о человеке, который ко мне прикоснулся. Все это казалось неестественным и по-актерски наигранным. Этот человек смотрел на мое испачканное краской лицо и знал, что его не найдешь ни в чьих альбомах. Его ничего не смущало и не отвергало.       Так, гуляя вдоль бульвара, меня не смущала ночная жизнь. Было значительно лучше, чем днем. Для человека, скитающегося по улицам, это было весьма хорошее время.       Вдоль бульвара располагались высотки и неуместные маленькие закусочные. У высоток, казалось, были миллионы окон-глаз и так мало сожаления об окончании дня. Проходя возле большого многоэтажного здания, я почувствовала, что меня кто-то задел и, схватившись за плечо, я поморщилась. - О, прошу меня извинить, - послышался мелодичный голос какой-то девушки над моим ухом. Я подняла на нее голову и мне показалось, что все, что я вижу - видение.       Никогда мне не приходилось видеть таких, как она. Она словно сошла с винтажной карточки 20-30-ых годов. Чего только не было в ней! Большие болотного цвета глаза, как стеклянные декоративные камни, что продают на углу Лейтон-стрит по 5 долларов за полный стаканчик. Ее тонкие губы в сливовой помаде умели разукрашивать матовую кожу лица в улыбку. Уголки рта дергались, обещая что-то вроде надуманной доброты, а черные, неприродно короткие, но густые ресницы делали ее взгляд по-детски наивным. У нее были черные волосы, со стрижкой до середины ушей и неровной пышной челкой: классика 20-ых. Легкое кружевное платье выше колен в круглую мелкую сеточку делало ее худой силуэт чуть более изящным. Только небольшая меховая накидка защищала девушку от февральского мороза. Мне на миг показалось, что я ошиблась эпохой, а, может, кто-то перенес сюда "Мулен Руж"? - Прошу меня извинить за то, что мне пришлось толкнуть тебя нарочно, - продолжила она, весело улыбаясь. - Нарочно? - сконфузившись, спросила я. - Ну да. Конечно нарочно. А как иначе? - изогнула брови она. - Ты бы тогда не остановилась. - Зачем? - прежнее раздражение как обычно разлилось по телу. - Ну, сначала я подумала, что стоит окликнуть тебя, а потом поняла, что это будет некрасиво. Столкновение - это неплохое решение для знакомства, согласись, - говоря это, она подушечками пальцев пробежалась по своей сливовой помаде на губах, как бы убеждаясь, что она все еще там. - Ненавижу знакомства, - грубо отрезала я. - Я так и подумала, а потому неплохо продумала этот случай. Кстати, то, что я тебе рассказала, как все было на самом деле - это тоже часть моего обдуманного решения. Ужасно хотелось видеть твою реакцию на мое откровение. Откровение сейчас такая редкость. - Надеюсь, ты довольна. А теперь, мне пора, - как можно более враждебно сказала я. - Да! - воскликнула она, прихлопнув в ладоши. - Ты права! Нам и правда пора, - она вытащила из кармана... да ладно? Карманные часы. Все так по закону жанра. Открывая их, она заинтересовано взглянула на циферблат. - Вечеринка скоро начнется, а мы еще не на месте. - Слушай, я не пойду ни на какую вечеринку. - Ну конечно, - она кивнула и направилась ко входу. - Ну где ты там? Пошли уже, - добавила она уже возле самой двери.       Не знаю, что происходило в моей голове в этот момент. Наверное, это был тот случай, когда мое ужасное отвращение на миг победил интерес. И, может, поднимаясь в огромном лифте на последний этаж высотки, я жалела об этом, но, в конце концов, какая уже разница?       Лифт наполнился ароматом приторных духов этой девушки, и я невольно вдохнула их. Мы молчали, и было тихо. Но когда лифт достиг последнего этажа, вместе с моим первым шагом кто-то вылил на меня все существующие краски в мире. Словно в замедленной сьемке разные-разные люди танцевали и улыбались, грустили и безразлично пили что-то похожее на вино. Они все приветствовали идущую со мной девушку, пока мы углублялись в гущу событий. Кто-то курил, кто-то смеялся, я видела, как на лицах других людей отображается неоновый свет от вездесущих лампочек, как они выдыхали сигаретный дым и прятали глаза. Все вокруг тонуло в бесконечном количестве гирлянд, украшений и прожекторов, которые время от времени слепили.       Мы проходили все дальше и дальше. Казалось, здесь были сотни людей, но на самом деле - не больше двадцати. Через несколько минут мы подошли к белой двери и какой-то парень окликнул странную девушку, что шла рядом со мной. - Лили, уже все готово. Пора начинать, - серьезным голосом сказал парень. У него было выжидающее выражение лица и чересчур тонкие губы. - Конечно. Дай мне еще несколько минут, - расплылась в красивой, мягкой, сливовой улыбке она, открывая белую дверь.       За белой дверью была комната - вся в цвете шампанского. Ближе к окну стоял винтажный массивный стол, и белые огромные окна прятались за нежными занавесками. Там висели большие картины в стиле Ренессанса, обрамленные в массивные позолоченные рамки. Источником света были большие хрустальные светильники, на которых висели хрустальные капли-слезы и искусственный розовый жемчуг. Мне показалась эта обстановка отвратительной. Здесь было столько фальшивости, но почему-то сама Лили отлично с ней гармонировала и, когда она присела на бархатный кремовый диван, стала словно недостающим пазлом этой вычурной картины. - Присаживайся, - мягко произнесла она. - Нет, спасибо, - небрежно ответила я, глядя на свои поношенные ботинки и старое твидовое пальто. Я была словно черно-рыжим пятном во всем этом богатом представлении. - Как тебя зовут? - спросила Лили, постукивая тонкими пальцами по спинке бархатного дивана. - Какая разница? - спросила я с раздражением. Непонимание происходящего и злость на себя за интерес пленяли мою голову с каждой минутой все больше. - Может, лучше расскажешь, что тут происходит? - Хорошо. Очень хорошо. Тебе интересно, - легко засмеялась она. - А ты сама как думаешь? - Вечеринка? - Что-то в этом роде, - кивнула Лили, поправляя ладонями свою необычную прическу. - Ну да ладно, - она вдруг встала с дивана и медленно подошла к окну, где стоял мольберт. Она художница? Мне вдруг ужасно захотелось уйти. - Скажи мне, - продолжала она, набирая мохнатой кисточкой вишневую краску. - Ты умеешь рисовать? - Что-то вроде этого, - ответила я, с отвращением вспоминая картину, которую продала. - А я вот всегда мечтала рисовать, - с неким сожалением сказала она, проводя кисточкой по мольберту. - Но у меня никогда не получалось. - Это просто до жути "интересно", но что значит все это? - нетерпеливо спросила я, пытаясь рассмотреть, что же она рисует на мольберте. - О, ты права. Все это одно незаконное мероприятие. Но что такое закон, если все это для блага? - она усмехнулась и положила кисточку на стол. Содержимое мольберта все еще скрывалось от меня. - Тебе здесь понравится, обещаю, - ласково пропела она и отошла, открывая передо мной мольберт. Мое лицо застыло в ужасе. - Добро пожаловать на вечеринку смертников, - довольно хмыкнула она. На белом холсте вишневыми красками было выведено красивыми изящными буквами "Смерть на благо".       Мне показалось, что кто-то украл пол из-под моих ног. "Смерть на благо". Да, я знала, что это значит. Алекс не раз рассказывал об этом. Это люди, которых уже нельзя было спасти. Они устраивали такие вечеринки раз в три месяца. У каждого из них в кармане давно приготовлен пистолет. Значит, те люди, которых я видела, уже давно приговорили себя к смерти. Они только ждут, ждут, пока она скажет им нажать на курок. - Лили, мы начинаем, - заглянул в комнату тот самый парень, и она молниеносно вышла, улыбаясь мне впервые безумной улыбкой.       Страх пронзил мое тело. Сейчас примерно двадцать человек лишат себя жизни. Сейчас она скажет им, и они без промедления выстрелят. Ноги не стояли, но я собрала все силы и выбежала из комнаты. Мне хотелось быть далеко-далеко отсюда и сделать что-нибудь, чтобы не видеть всего этого, но, выбежав из комнаты, я застыла.       Свет горел ярко-ярко. Музыки не было. За окном шумел ночной город и жили самые обычные люди, пока в комнате, просяклой безумием, двадцать человек стояли с пистолетами у виска. Они выглядели спокойно и беззаботно. Они готовились к смерти. Но за что? За то, что верили в смерть на благо? Разве это не самая безумная вещь в мире? - Друзья мои, - послышался голос Лили словно в толщи воды. Она стояла на возвышении перед этими безумными людьми и улыбалась. Они смотрели на нее, как на божество, затуманенные верой в отвратительное благо. - Сегодня мы собрались здесь, чтобы избавить себя от мучений. Мир - ужасное творение, где нет ничего, что могло бы сделать нас счастливыми. Люди лгут и предают нас. Мы живем, платим налоги и еле сводим концы с концами, и ради чего? Зачем проживать такую несчастную жизнь? Нас может спасти только смерть. Мы неправильные, дефективные, лживые существа. Наша смерть - благо для мира, и сегодня мы сделаем его лучше! - я не верила своим ушам. Не верила тому, что она говорила и не верила, что все эти люди стояли и слушали ее с восхищением. Мой рот словно заклеили и отказали телу в способности двигаться.       Эти люди были для меня пластмассовыми копиями человеческой подобы. Я не могла понять, как можно так верить в то, что ты настолько ничтожен, чтобы лишить себя жизни? Они стояли без сомнения, в ожидании. Я даже не могла разглядеть их. Лица этих людей были заменены картинками. Страшными, кошмарными и искаженными картинками. Мне стало страшно, потому что вот сейчас они лишат себя жизни, а я даже не запомню их лиц. - Пора, - выдохнула Лили, раскрашивая лицо сливовой улыбкой. Она взмахнула своими руками, как дирижер в симфоническом оркестре, и все вокруг застыло.       Где-то в небесах пролетела заблудшая ласточка. Она прилетела слишком рано, еще не весна.       Подул морозный февральский ветер. Он был слишком холодным, чьи-то сердца замерзли.       Пули взлетели. Я закричала. Вишневая жидкость разлилась по холодным вискам. Нет, это не кровь. Это желчь человеческой сущности.       Упали безжизненные тела. Они упали слишком рано, кто-то был еще очень молод.       Закрылись глаза. Опустились тяжелые веки. Что правильно и что неправильно уже никто не знал.       Взмылись вверх души, но я уже не смотрела. Мои ноги понеслись к лифту, и я только раз обернулась. На возвышении все еще стояла Лили в позе дирижера с закрытыми глазами. Мне было страшно смотреть на нее и на тела вокруг. Нет, это было неправдой. Это было видением. В комнате играла безумная симфония смерти, и я закрыла уши, чтобы не слышать.       Двери лифта закрылись и меня понесло прямо в пропасть. Мне казалось, что я падаю и хваталась за железные ручки, пытаясь удержаться.       Из лифта я выбежала как можно быстрее. На улице в лицо ударил мороз, но я не остановилась. Я бежала по направлению к своему дому через проспекты, бульвары, маленькие темные улочки, и по моим щекам впервые за много лет скатилась одна единственная слеза, которую сразу же сжег февраль. Я бежала и пыталась вспомнить лица тех людей, но не могла. Ни одного. Как же так? Эти люди только что лишили себя жизни, а я даже не помню их.       Вот оно, это забвение. Такая драма, что никому нет дела. Я бежала и лицо Лили появлялось кошмаром в темных переулках. Мне хотелось спрятаться. Она была страшным дирижером. Дирижером безумной симфонии смерти для меня.       Я вбежала в свою квартиру и вдруг остановилась, выдохнув. Моя голова была похожа не смешанную палитру самых безумных в мире красок, и я медленно опустилась на пол, прислоняясь к батареи. Руки обхватили мои ноги, и я прикрыла глаза.       Я миллионы раз в своей голове прокручивала эту картину, как без сомнения нажимают на курок, как по белоснежному холсту стекает вишневая краска, рисуя "Смерть во благо" и как падают безжизненные тела. Казалось, прошло пять минут, но за окном вдруг встало солнце.       В углу я заметила давно забытое мной укулеле, и, подойдя, я взяла его в руки. Мне вдруг до жути захотелось сыграть. На часах промелькнуло 7 утра, и я с облегчением выдохнула. Вот оно, утро. Да, солнце сразу же спряталось, но за окном было утро. Да, хмурое. Но все-таки утро.       Стало ужасно душно, и я открыла свое большое окно, протягивая руки к февральскому ветру и хмурому утру. На подоконнике был снег, и я стряхнула его рукой. Ничего сейчас не имело значения. Только отвращение подступало к горлу.       Я села на подоконник, свесив ноги прямо на улицу. Они бесформенно повисли из окна четвертого этажа в моих ботинках с виноватыми шнурками. Проходя мимо, кто-то поднял голову и сконфузился, увидев меня, но я не заметила. Я взяла укулеле в руки и провела пальцами по пыльным струнам.       Я давно не играла. Не хотелось. Ну и что? Ветер гулял по квартире и среди локонов моих рыжих волос. Ну и что? В это утро было плевать на холод. Я знала только одну мелодию на укулеле. Ну и что? Я все равно заиграла. Нет, это не была безумная симфония смерти. Это была одновременно веселая и грустная мелодия ни о чем. Меня научил музыкант в переходе. Это было один раз, и я больше ничего не пыталась играть. Не хотелось.       В неком вакууме моего безумия я сидела, свесив ноги на улицу и играла единственную знакомую мне мелодию на укулеле. Я смотрела туда, взглядом пытаясь найти в окнах домов лица обыкновенных людей и мне было противно. Мне было противно, потому что я ничего не сделала тогда. Я просто стояла в оцепенении. Мне было противно, потому что эти люди просто так лишили себя жизни и больше всего мне было противно, что я боялась этого. Я боялась смерти.       Вдруг, дверь скрипнула, и я услышала шаги за своей спиной, но не обернулась. - Хорошо играешь, - ухмыльнулся Стайлз, присаживаясь на подоконник точно так же, как и я. И что только ему нужно было в это странное утро? Зачем он пришел опять? Задавать вопросы не было сил. - Убирайся, - как заученную фразу сказала я, не отрывая взгляд от горизонта. - И тебе доброе утро, - снова улыбнулся он и мне почему-то показалось, что так и должно было быть. - Знаешь, а я вот сегодня ночью видела, как умирают люди, - сказала я безразлично, продолжая играть. - Как? - его ничего никогда не смущало. Я уже поняла. - Они убивали себя без сомнения, без промедлений, - говорила я, растягивая слова. - Зачем? - Верили, что это во благо. Представляешь? - я грустно усмехнулась. - Ну и что ты почувствовала, глядя на все это? - спросил он в ожидании. В этот момент лучшей частью нашего разговора было то, что он не расспрашивал, где это было и почему. Это бы все испортило. - Отвращение и страх. Отвращение, потому что они оценили свою жизнь в одну свинцовую пулю, а страх, потому что, на самом деле, она стоила гораздо меньше, - в сожалении хмыкнула я. - Тебе не было жаль их? - спросил Стайлз. Я перестала играть и положила укулеле на подоконник, резко взглянув на него. В его глазах отображалось самое легкое чувство беззаботности, и мне вдруг снова стало интересно. - Какая на ощупь твоя рубашка? - спросила я, игнорируя его вопрос. Я указала пальцем на его фланелевую песочную рубашку, которая выглядывала из расстегнутой куртки. - Не знаю, - улыбнулся он. - Зачем ты спрашиваешь? - Мягкая? Колется? Теплая? - бросала вопросы я, вглядываясь в его лицо. - Наверное, все вместе, - просто оветил он, не смущаясь вопросам. Мне вдруг снова ужасно захотелось узнать, какая она на ощупь.       Я поднесла свои пальцы ближе, к воротнику его рубашки, и снова застыла в нерешительности. Может, прикосновение - ошибка? - Почему нельзя сразу перейти к развязке? - спросила я, заглядывая в самые дальние уголки его беззаботных глаз. - Я так боюсь кульминации. Нам ведь не нужна драма, верно? - Не бойся, до кульминации еще далеко, - сказал он, широко улыбаясь.       Наконец, я выдохнула. Мои холодные пальцы медленно-медленно прикоснулись к воротнику его фланелевой рубашки. Она была мягкой на ощупь. Как я и представляла. Стайлз довольно хмыкнул, глядя на мое такое странное прикосновение.       Может, здесь и не играла какая-то музыка перемен и не было слышно старого довоенного радио, но только что я прикоснулась к человеку, которого ничего не смущало. Как так получилось? Мы встретились в баре, а теперь я к нему прикоснулась.       Да, вот так все и случается. Люди убивают себя, веруя во благо. Дирижеры играют безумную симфонию смерти под свист свинцовых пуль. Человек, который испытывает отвращение к людям прикасается к человеку, который поселился в квартире номер пять, где-то на втором этаже, в голове.       Здесь нет места для заблудшей ласточки, что пролетала над городом. Она всматривалась в души обыкновенных людей и отчаянно искала самые чистые. Но здесь их не было. Просто еще далеко до весны.       Дул северный морозный ветер, развевая мои рыжие волосы, и я вдохнула легкое февральское отчаяние. Сегодня я видела дирижера смерти, и она была необычайно красива. Сегодня умирали люди, и это было до жути драматично. Драма была так реальна и впервые так отвратительна. Ну так что, может, нам все-таки лучше читать романы?