Эта глупая история

      Горькое послевкусие было моим завтраком поутру. Нет, это не драматично. Просто люди не могут просто так взять и превратиться во что-то большее. Но нет, я даже не один из этих обыкновенных людей. Я лишь жалкое подобие богемного человека. Так похоже, но так искаженно.       Стайлз говорил про меня людям, писал стихи, но разве он что-то знает? Разве кто-то вообще что-то знает? Разве нам нужна хотя бы частичка того, что происходит? Да, возможно, нам казалось, что это так, но среди прочего это было лишь иллюзией. Я - искаженный богемный человек, не знающий любви, а он - тот, кому не стоило меня знать.       Горькое послевкусие остается после дешевого кофе. Без сахара не вкусно, но кому какое дело? Я нарочно не кладу сахар. Чтобы прочувствовать это, словно всю свою желчь, пусть она разольется по телу.       Кофе и никакого завтрака. Прости, отчаянный поэт, но ты так и не смог приучить меня есть нормально. Просто голод уже как привычка. Февраль как привычка, и старое твидовое пальто тоже стало привычкой. Мерзко, а что еще скажешь? Моя жизнь, мое худое пристанище.       Осуждаете? Ну и правильно. А что мне ведь? Мне ведь все равно. Осуждайте, я этого жажду. Не жить мне без драмы и без осуждений не жить. Я ведь искаженное подобие богемного человека, мне нравится притворяться. Я притворяюсь, что ваши осуждения ненавижу, но они мне роднее моей пыльной квартиры, моего пальто и ботинок со шнурками, которые вечно в чем-то виноваты. Посмотрите мне в глаза, я не тот, кого вы хотите увидеть. Я вам не пророк и не философ вовсе. Я даже на укулеле всего одну мелодию знаю, а художницей быть не хочу. Противно.       Вот про кого ты писал свои поэмы, мой отчаянный поэт! Вот чей яд ты без сомнения выпил! Человека? Нет! Только иллюзии.       В квартире тесно, на улице тесно, в мире тесно, а что же? Противно. Мне бы на февральском морозе раствориться. Что как не февраль спасет мою безнадежную душу?       Мне хотелось знать, что делать дальше, а я вечно, наверное, не буду знать. В последние дни я много курила, мало спала и совсем не ела. Наверное, уже ничто никогда не изменится.       15 февраля принесло мое тело к тому, кто должен был что-то разъяснить, ну или хотя бы набить мне карманы нормальными сигаретами. Покупать дешевые самокрутки у того неумелого чернокожего парня стало болезнью, такой же плохой привычкой. Триста долларов позволяли мне купить хорошие сигареты, но все дело в привычке. Все-таки что не говори, а большое дело эти привычки.       Мой непризнанный мудрец сидел в том же бетонном кабинете, окруженный кусками рванной пленки. Ничего не изменилось в нем за несколько дней. Только "Скотный двор" Джорджа Оруэлла был заменен на "Цветы для Элджернона" Дэниела Киза.       Сигаретный дым пропитал стены уже давно, и пыль лежала ровным слоем на кусках пленки, покачивающихся на сквозняке. Мороз пробирался в это совсем не топленное помещение, и, кажется, Алексу было все равно. На его лице играла ухмылка: видимо, недавно он смог заключить неплохую сделку. Он явно получал удовольствие от этой обстановки, его бледные скулы небрежно дергались каждый раз, когда он видел в тексте стоящую фразу и облизывал персикового цвета губы, переворачивая страницу.       Ему, казалось, не было дела до происходящего вокруг. И если бы не тот факт, что он был торговцем сигаретами, а это бетонное здание не было его "офисом", то его можно было спокойно принять за безумца, восседающего на викторианском стуле посреди заброшенной недостройки. - Что-то ты зачастила, Лидия. Забыла о правиле редких встреч? - от части насмешливо улыбнулся Алекс, не отрываясь от книги, когда я вошла. Через мгновенье он уже небрежно отложил книгу и принялся рассматривать меня. - Это исключение, - небрежно бросила я. - Мне снова нужны сигареты, - добавила я, останавливаясь у викторианского стола Алекса. - Сигареты? О, Лидия, так часто курить вредно, разве ты не знаешь? - наигранным родительским тоном произнес он, вздергивая подбородок. - Мне нужно упрашивать? - недовольно выдохнула я, проведя подушечками пальцев по пыльной поверхности викторианского стола. - Ты же знаешь, что нет, - мягко улыбнулся он, открывая металлическую коробочку на столе. Я достала оттуда несколько сигарет и сунула в карман. - Так зачем ты здесь на самом деле? Вряд ли только за сигаретами, - заинтересованно спросил Алекс, поглядывая на меня со своего неизменного трона. - Кое-что случилось, - сказала я, подойдя к прорубленной дырке в стене, что должна была служить окном для будущих жителей. Я вдруг подумала сколько могло бы здесь быть людей и сколько судьб решалось бы здесь же. По телу неприятно пробежали колючие мурашки. - Ты продал тех японских фарфоровых кукол? - вдруг спросила я, поглядывая вниз, где в прошлый раз на площадке из бетонных плит было сотни кукол. - Продал. Их охотно раскупили. Странно, но многим нравится. Я их понимаю, - он посмотрел куда-то дальше бетонных стен, словно сквозь них. - Есть в них что-то такое... - он поднялся со стула и подошел практически впритык ко мне, тоже поглядывая на пустые бетонные плиты. - Что-то такое необъяснимое. Помнишь, как мы стояли тогда и смотрели на них? Мне казалось тогда, что их угольные волосы развеваются на ветру, прямо как настоящие. Немые они смотрели мне в глаза.       Мы помолчали с мгновенье. Мы часто так делали при каждой встрече. Не знаю почему, но мне отчаянно хотелось видеть те фарфоровые куклы, словно они могли чем-то мне помочь. - Так что случилось? - очнулся после непродолжительного молчания Алекс. Он повернул на меня голову в ожидании. Нет, он не требовал, просто ему было интересно. - Есть один человек, - задумчиво произнесла я, не отрывая глаз от серых бетонных плит внизу. - Он вынудил меня с ним познакомиться, говорить с ним и поселился в моей голове. Он назойлив и вечно насмехается надо мной. Это так не природно. Он еще и поэт, представляешь? - нервно улыбнулась я. - Это какое-то безумие. Он приходит в мою квартиру, разговаривает с моими соседями, заставляет меня есть и говорит, что пишет про меня поэмы. - О, это интересно, - лицо Алекса раскрасила мягкая улыбка. Он явно был доволен. - Считаешь, это безумие? Лидия, это человеческие отношения, - он говорил таким тоном, как-будто мне было пять лет. - Так случается, что один человек находит другого и тогда в мире становится на два несчастных человека меньше. - Может, с другими так все и обстоит, но не со мной. Мне не нужно все это. Меня утомляют человеческие отношения. Любовь лжива. А люди слишком черствые, чтобы любить. Они могут лгать и притворятся. Я тоже такая, как они, а может и хуже. - Я знаю, что с тобой все не так, - понимающе сказал Алекс. - Я знаю все вокруг и ничего одновременно. Это дает определенные преимущества. Я много читал о любви. Мне так хотелось ощутить ее, но в один день я понял, что не способен любить. Так случается, что люди чего-то отчаянно хотят, но их желания невозможны. - Нет-нет-нет, - замотала головой я. Я резко отошла от окна и начала ходить по комнате, не замечая куски пленки под ногами. - Какая любовь? О чем ты вообще? Разве ты забыл, кто я такая? - Я лучше всех знаю, кто ты такая, - спокойно ответил Алекс. - Тогда почему говоришь все это? - презрительно взглянула на него я. - Я видела к чему приводит жажда чего-то. - О чем ты? - удивленно спросил он. - Я кое-что видела несколько дней назад, - устало выдохнула я, зарываясь пальцами в непослушные огненные волосы. - Я была на вечеринке смертников, - лицо Алекса разрисовали недовольным удивлением. - Разве ты не помнишь, что я тебе говорил про этих людей? - с укором спросил Алекс, наверно, впервые так. - Я помню, но там была та девушка, - говорила я, потирая виски. - Она безумна. Все, что происходило там, было безумием, но я не могла отвести глаз. - Лили, - тихо произнес Алекс, опустив глаза на бетонный пол. Его бледные острые скулы дрогнули. - Откуда ты знаешь? - Несколько лет назад мы были знакомы, - тяжело вздохнул он, потирая бледными длинными пальцами переносицу. - У нее почти получилось. Мы уже стояли в том зале и держали пистолеты у виска, но полиция приехала прежде, чем мы успели нажать на курок. - Так ты... - Да, черт возьми, - отрезал он. - Я хотел этого. Я больше всего в жизни тогда этого хотел. Я стоял с пистолетом у виска и все, что мог - это смотреть на то, как расплывается улыбка на ее сливовых губах, - он присел на викторианский диван, тяжело выдохнув. - Знаешь, они ведь всегда были только сливовыми. Словно этот сливовый оттенок на ее губах должен был отвлечь нас от сомнений. Она всегда была такая красивая, сошедшая из винтажных фильмов 20-ых годов, - он говорил, вглядываясь в бетонные стены так, словно Лили была прямо перед ним. - Как она лгала, - грустно усмехнулся Алекс. - Хорошо лгала. Так наверное никто не умеет лгать. Я жить не мог без ее лжи. Нет, я не верил ей слепо и не любил ее, но было в ней что-то такое, что заставляло меня слушать ее ложь. - Это ложный выход, но я тоже задумалась об этом, - тяжело выдохнула я. - Всегда есть человеческая слабость в виде искушения. Сладкая быстрая смерть. А какая драма! - едко улыбнулась я. - Можно книги писать, да и поэмы, впрочем. - Я бы про Лили не писал, - просто ответил Алекс. - Она не из тех, про кого пишут книги. Никому лучше не знать о том, кто она такая. Все понимают, что то, что она делает безумно, но не будет ни одного человека, который бы не задумался над тем, что это заманчиво. Смерть всегда желаема, несмотря на то, что все ее боятся. - Я видела тогда все это, а утром пришел он, сел рядом, и я подумала, что так и должно быть. У него сегодня спектакль, но я не пойду. Мне спектаклей довольно. - А я пойду, - вдруг воскликнул Алекс, вставая с викторианского дивана. - Кол, - позвал он, парня в соседней комнате. Тот сразу же появился и встал у прохода, ожидая указаний. - Подгони машину. Мы едем в театр, - парень кивнул и вышел. - Когда ты там говоришь у него спектакль? - невозмутимо спросил он уже у меня. - Скорее всего, он уже начался, - ответила я безразлично. - Я не поеду, если ты этого ожидаешь. - Лидия, - притворно тяжело выдохнул он, вплотную подходя ко мне. - Это ни к чему тебя не обязывает. Мы всего лишь едем смотреть спектакль, ничего более. Театр в наше время ни к чему не обязывает. Но там иногда бывает довольно занимательно, - он направился к выходу, но остановился. - К тому же, - добавил он, ухмыляясь. - Посмотрев через театральный бинокль на сцену, мы можем рассмотреть старых добрых персонажей совершенно по-другому, - мне показалось, что в его глазах вспыхнул огонек азарта и острые скулы напряглись. Что ж, он веселился.       Я еще раз тяжело выдохнула и пошла за ним на улицу. Какая теперь разница? Стайлз - актер, я - слепой зритель, Алекс - парень, который торгует сигаретами, не умеет любить, хотя больше всего этого хочет и отчаянный любитель классики и викторианской мебели. Эх, безумный мир, кого ты создал?       На улице меня встретил февральский ветер. Как ни крути, а он участвовал во всей моей жизненной драме как никто другой. Я невольно прижалась к бетонной стене в ожидании Алекса. Внутри бушевало отвращение к тому, что я делаю и почему. Как не старалась, а заглушить его не могла, а что ж, разве заглушишь собственное ество?       Вдруг, в конце бульвара показалась машина. Хотя, да кто же называет это просто "машиной"? Это был черный полированый кадиллак, который неспешно и величаво приближался к этому неуместно пустому серому зданию. Модель 1949 года серии 6 было ни с чем не спутать. Нет, ее в фильмах не увидишь, только на выставках. Он плыл по пустынному тротуару, навевая музыку Рэя Чарльза и 60-е. Эх, не та эпоха сейчас, не то столетие! Мне определенно стоило родиться намного раньше.       Черный блестящий кадиллак медленно остановил свой ход прямо напротив меня. Дверцу приоткрыл Кол, и на заднем сидении я увидела Алекса таким, каким мне было видеть его особенно приятно.       Он сидел в темно-коричневом костюме в "неоэдвардинском стиле", который был популярен в 60-ые года среди так называемых "модов". От спортивного стиля не оставалось даже и следа. Его черную кепку заменила такая же темно-коричневая фетровая шляпа с небольшими полями. Такие обыкновенно носили гангстеры в популярных фильмах. Его рубашка цвета слоновой кости была в тонкую, почти незаметную, темно-синюю полоску, а такой же темно-синий галстук собирал образ вместе. Он небрежно забросил ногу на колено, от чего можно было прекрасно увидеть его черные классические оксфорды. Он выдыхал последнюю Lucky Strike, заполняя салон густым белым дымом. Нет, так сейчас не одеваются, таких людей больше не встретишь. Его бледные скулы были бережно выведенными штрихами художника, а глаза смотрели спокойно и расслабленно. Он вздернул подбородок, чтобы выдохнуть дым, и посмотрел на меня через открытую дверь кадиллака радужными оболочками своих невозмутимых глаз. - Садись, Лидия, - мелодично пропел он, расплываясь в улыбке. Мне это почему-то до ужаса понравилось. - Когда ты успел так приодеться? - чуть насмешливо спросила я, усаживаясь в роскошный бежевый салон кадиллака. - Театр требует дресс-кода, а у меня всегда есть костюм на этот случай, - довольно, но небрежно ответил Алекс, механично облизав персиковые губы. - А откуда кадиллак? - Нравится? - улыбнулся он. - Коллекционная модель. Один покупатель задолжал мне как-то, много задолжал. Отплатил кадиллаком. Я и не против. Ужасно вычурно ездить на кадиллаке, но мне так эта вычурность приятна. Да еще и в театр. К тому же, я так больше соответствую жанру, в котором живу.       Я ничего не сказала. Черный кадиллак тронулся и велично поехал по бульвару. В салоне пахло хорошими сигаретами, моей растерянностью и 60-ыми. Старое радио крутило "Hit the Road Jack" Рэя Чарльза, заставляя меня постукивать подушечками пальцев по бежевой обивке двери машины. - Зачем ты это делаешь? - вдруг спросила я, засматриваясь на улицы с прохожими. - А я ничего не делаю, - ответил Алекс. - Мы просто едем в театр. - Ты знаешь, о чем я, - отчасти раздражительно сказала я, повернув голову к нему. - Понятия не имею, - так же ответил он, и машина остановилась у театра. Больше ничего я не успела сказать.       Мы просто вошли в здание довольно заурядного театра, и я подумала, что Алекс зря переодевался, но его это, почему-то, ни капли не смущало.       Спектакль был в самом разгаре, здесь были все: напудренные дамы, подростки, джентльмены, прохожие и мы с Алексом. Мы сели где-то по середине. Алекс достал из внутреннего кармана пиджака театральный бинокль в золотого цвета оправе с черной блестящей отделке. Я усмехнулась. Он подходил к этому делу слишком серьезно. - Тебе и правда это доставляет неимоверное удовольствие? - спросила я, взглядом указывая на бинокль. - Ты даже не представляешь, насколько, - почти пропел он, жадно хватая взглядом все происходящее на сцене.       Там играли свои роли белокурая девушка и мужчина лет тридцати. Современный театр без ограничений, как Стайлз говорил. Так почему мне противно? Я не слушала, о чем был спектакль. Не потому что он мне не нравился, а потому что мне было все равно. - Это он? - спросил Алекс, вглядываясь в бинокль, и я остановила внимание на сцене. Там Стайлз вышел на сцену и принялся играть. Он мимолетно заметил мое присутствие и его глаза блеснули с усмешкой.       Он играл живо и как-то совершенно не напыщенно. Ему шла роль беспечного писателя. В некотором роде, он им и был. Глядя на него, я почувствовала отвращение. Нет, не к нему. К себе.       А все потому, что люди живут совсем иначе. Я себя ненавижу, а они нет. Я отвергаю всех вокруг, а они отчаянно ищут друзей. Я хорошо рисую и не хочу быть художницей, а они страдают потому, что не наделены талантом. Но я не умею иначе.        Человек всегда ищет того, чего у него нет. Но я не ищу. Потому что я родилась не в то время, не в том городе и не в том мире. Я пропитана ядом с рождения. Мне противно все, кроме хороших сигарет и моей пыльной квартиры. Кто мой отец? Кто моя мать? Может, я просто потерянное в этом безумном мире дитя? А если и так. Разве кому-то есть дело? Стайлз думает, что ему не все равно, но это не так. Он говорит, что пьет мой яд без сомнений, но в один день он им захлебнется. А что вы думаете, человек я? Что-то большее? Нет, так, фальшивое создание драмы. Мне нигде нет места. Для жизни слишком наигранно и вычурно, для театра - слишком неправдоподобно. Кто я, чтобы жить? Кто я, чтобы сидеть на бархатном бордовом кресле этого театра через дорогу от проспекта, где просто так ходят люди? Разве это не лживо презирать людей за их притворство, сидя и наблюдая за притворством? Нет, я ведь ненастоящий человек. Я его искаженное подобие и вечно буду таковым.       Я встала, не досмотрев даже сцены. Хотелось уйти прочь. Хоть куда-нибудь. Я стала задыхаться от того, что пришла сюда для кого-то. Нет, это не моя участь. Так поступает кто-то другой, но не я. Все мое ество отторгало это, и я как можно быстрее выбежала на морозную улицу, хватая обжигающий воздух.       Твидовое пальто было как всегда на распашку и мне было как всегда плевать. Вот мир, в котором я живу.        Я посмотрела по сторонам на обыкновенных людей, и мне стало легче. Они все еще были обыкновенными, а я все еще была фальшивым богемным человеком. - Почему ты ушла? - услышала я за спиной голос Стайлза и нехотя повернулась. - А чего ты ожидал? - едко улыбнулась я. - Я ничего не ожидал, - серьезно ответил он. - Но мне было важно, чтобы ты досмотрела. - Важно? Ты что, еще не понял? А мне плевать на то, что важно другим! - закричала я. - Во мне нет того, что ты ищешь, - голос срывался. - О, ну конечно есть! - отчаянно воскликнул Стайлз, театрально расставив руки. - Кто еще будет кричать мне "Убирайся", когда я зайду в квартиру? Кто будет высмеивать меня? О ком я буду писать поэмы? В чьей голове, в конце концов, мне жить, как не в твоей? - Мне все равно, - произнесла я уже спокойно. - Вот как? - он приподнял бровь в насмешке. - А как тебе это? - он вынул из кармана помятые исписанные листы. - Я ведь нарочно сейчас прочитаю. Хочешь этого? - А что же ты их не сжег? - съязвила я. - Что, не смог уничтожить великое творение? - А я хотел прямо на сцене их прочитать, - твердо ответил он. Я рассмеялась. - О, это такая драма! Признание прямо на сцене! - кричала я и все прохожие оглядывались на меня. - Но знаешь что? - Ну что? - нетерпеливо спросил Стайлз в раздражении. - Ну давай, скажи что-то такое, ядом пропитанное. Я записываю, - он притворно вытянул карандаш. - Прости, поэт, но мне плевать на твои поэмы, - выплюнула я, глядя ему прямо в глаза с вызовом. - Замечательно, - едко сказал он, не отводя взгляда. - Я теперь нарочно еще сотни таких напишу. А эти, - указал он на исписанные листы бумаги в его руках. - А эти пусть сгниют перед этим бездарным театром, где ты, возможно, впервые узнала, каково это - делать что-то для кого-то, - с этими словами он разорвал листы на части и, бросив их на тротуар, ушел направо, к проспекту.       В который раз за день я убедила себя и других в том, что я лишь иллюзорный богемный человек. Я посмотрела на рваные клочки бумаги под моими ногами и швырнула один из них ботинком. Чертовы поэмы. Да кто их вообще придумал? Как по мне, то они были созданы, чтобы разводить драму вокруг. Ужасно утомительно их читать.       Взглянув на растерзанные поэмы на мокром асфальте, я развернулась и пошла по улице, в противоположную сторону от Стайлза. Горькое послевкусие неизменно жгло горло, но кому какое дело?       Через мгновение из театра вышел человек. Он поправил свою коричневую фетровую шляпу и сложил раскладной театральный бинокль во внутренний карман пиджака. Заметив на мокром асфальте исписанные клочки бумаги, он приподнял несколько из них, и его бледные острые скулы довольно взмылись вверх. Мягкая улыбка расплылась на его персиковых губах. Человек аккуратно сложил отрывки в карман и направился к блестящему кадиллаку. Заполняя бежевый салон белым густым дымом, он смотрел на мелькающий за окном кадиллака город. Он вздернул подбородок и ухмыльнулся. Все-таки, как приятно иногда сходить в театр.