Эта глупая история

      Давайте, лишите меня чести, Ваше величество Жизнь. Мне незачем прятаться, я Вам ничего не должна. Лишите меня чести и я, может, наконец стану тем, кем меня создал мир. Хотя, кого волнует честь? Разве в этом искаженным мире все, что нам нужно это честь? Если да, то простите, Вы слишком наивны. Разве такой должна быть Жизнь? Если это грубо, значит Вы настоящая.       Никто никогда не встречал Ее величество Жизнь, а я вот встретила. Вы не поверите, узнав, что она стояла прямо на моем пороге. Я, представьте себе, гнала ее прочь. Я посмотрела на ее и увидела все, что так презирала. Ее величество Жизнь никакая не величественная вовсе. У нее босые ноги и февральские снежинки в волосах, а еще миллион тех самых ненавистных мне вещей. У нее были мои глаза. Мне стало страшно. Собственные глаза смотрели на меня с отвращением.       Но вы только представьте! Я же встретила Жизнь! А ведь ничего после встречи нашей не осталось. Я стихов про нее никогда не напишу. Ни строчки, ни слова, ни буквы. Я ведь не умею вовсе. Это только мой отчаянный поэт может, но я не скажу, что встречала ее. Пусть не знает, что у нее мои глаза. Пусть он верит в то, что она прекрасна.       Он сказал, что я для него пришла в театр и испугалась этого. А я ведь и правда боюсь. Я много чего в этом мире боюсь. Может, мне стоит снова пригласить Ее величество Жизнь и сесть на кухне, распивая дешевый кофе? Но разве она придет? Нет, она меня презирает. И кофе мой, и кухню мою и глаза мои зеленые, а все потому, что у нее точно такие же.       Это она мне адрес Стайлза достала. Я не шучу вовсе. Сказала, что будет презирать меня, если к нему пойду. А мне того и нужно. Пусть презирает. Я все ей наперекор делаю и она знает. Презирает меня, но все до малейшего знает, все понимает.       Я хочу, чтобы она смотрела как сегодня я иду по бульвару, а на улице все еще февраль. Когда же весна, Ваше величество? Не знаете. Ну и пусть. Мне Вашей весны не нужно. Февраль мне роднее всего.       Я шла по ночному бульвару, вечно оставаясь тем самым человеком, который не знает, что ему делать. То ли потерянный он, то ли просто глуп. Бульвары предназначены для того, чтобы думать точно так же, как и проспекты предназначены для того, чтобы шагать по ним. У всего есть своего место, но у меня нет.       Думать о Стайлзе не хотелось. Все вокруг навеивало ужасное отвращение, но это именно то, что мне было нужно. Вечерний город разглядывал меня, но я не замечала. Мысли проносились вечерним экспрессом в моей голове и я не могла их остановить. Мне нужно было чье-то презрение, чтобы ощущать как оно разъедает тело. Душа была отравлена давно, а вот телу почему-то яда не хватило.       Бульвар был пуст в это время. Сколько там было времени? А я и не знала. Ну и что? Это почему-то меня совсем не волновало. Я остановилась и подняла голову на холодные звезды. Дыхание сбилось и я выдохнула в ночное небо пар, надеясь отравить собой пространство. Что-то казалось правильным, а что-то неправильным, но это совсем не трогало. Я что-то ощущала и боялась этого больше всего, потому что это не было частью меня. - Толкать тебя нарочно я не стала, ведь мы уже знакомы, - услышала я и вздрогнула. Повернув голову на обладателя голоса, я почувствовала как мурашки едва уловимого страха покрывают тело. Передо мной стояла Лили.       У нее была вечная сливовая улыбка, что навсегда останется для меня улыбкой безумия. Она все еще была девушкой из "Мулен Ружа" со своей элегантной прической и тонком, не смотря на февраль, кружевном платье с атласной отделкой. Она была хрупка, защищена всего мягкой меховой накидкой. Она была идеальна и безумна. Она была красива и пугающая одновременно. - Что ты здесь делаешь? - резко спросила я, пытаясь скрыть отвращение и страх. - О, Лидия, не будь так груба, - улыбнулась она, наматывая на указательный палец угольный локон своей идеальной челки. - Я решила поздороваться. В прошлый раз ты ушла не попрощавшись, - ее болотного цвета глаза блеснули. - Это некрасиво, не находишь? - А чего ты ожидала? - повысила голос я, совсем не замечая этого. - Ты думала, я буду преподносить тебя за то, что ты убиваешь людей? - Ну, не надо, Лидия, это скучно, - недовольно протянула она, покосив взгляд. - Разве ты не ненавидишь их? Люди ничтожны и ты это знаешь. К тому же, - добавила она с видом скучающего ребенка. - Это не я их убивала. Каждый из них сам принял решение. Я лишь предоставила им возможность. - Возможность? - едко усмехнулась я. - Конечно, - ответила Лили так, словно это была самая очевидная вещь на свете. - Нам так часто не хватает возможности. К примеру, пистолет слишком дорогой, а веревка недостаточно прочна. Лишить себя жизни значительно сложнее, чем кажется. А когда тебе предоставили место, время и таких же людей, как и ты сам, да еще и дирижера, это даже похоже на вечеринку. - О чем ты? - отчаянно спросила я. - Ты сошла с ума! - Конечно сошла, - засмеялась она и внутри меня все похолодело. - Ты думаешь, что ты не такая как они. Твой дружек Алекс был слишком слаб, чтобы нажать на курок, но ты можешь. Ты хочешь этого и даже твой несчастный поэт не сможет тебя остановить. - Откуда ты... - Лидия, - расплылась в улыбке она, словно издеваясь. - Я знаю все про тебя. Что же ты делаешь? Мучаешь бедного поэта. Он сходит с ума, влюбляясь в тебя. Столько поэм написал. Если хочешь знать, то они довольно неплохие. Немного едко, но ведь это же вся ты, верно? Сцена у театра мне тоже понравилась. Такая драма. Давно не видела подобного. Как жаль, что Стайлз станет несчастным из-за тебя, - с притворной жалостью говорила Лили. - Ты что следишь за нами? - наконец выпалила я. - Какая разница, что я делаю? - небрежно сказала Лили. - Главное, что с тобой, Лидия. Ты хочешь того, что я видела. И хотя Рождество уже прошло, я буду твоим Сантой и помогу тебе. - Оставь меня в покое! - закричала я. - Я не хочу быть как они. Ты предлагаешь неплохой десерт, но знаешь, к сожалению, он слишком приторный. - Лидия, смерть не бывает приторна. Я могу доказать тебе, - она вытянула что-то из-под меховой накидки и улыбнулась. - Посмотри, - сказала она, обнажая из-под голубой атласной ткани револьвер и я затаила дыхание. - Это "Smith&Wesson" 617 22-го калибра, - Лили медленно и плавно, подошла ко мне, протягивая холодный револьвер с черной рукояткой. - Классика. Разве он не прекрасен? - она безумно взглянула в мои глаза и я почувствовала, что не могу двигаться. Уличный фонарь освещал ее сливовую улыбку.       Я стояла в оцепенении, словно немая. - Я...я не хочу этого, - тихо ответила я, не отводя взгляда от ее безумных болотных глаз. Ее губы мгновенно расплылись в сливовой широкой улыбке. - О, ты врешь, Лидия. Но ничего. Мне не нужно твое согласие, - усмехнулась и она и, взяв револьвер в руку, одним молниеносным движением нажала на курок.        Время обычно останавливается в такие моменты. Пуля покидает револьвер и летит с неимоверной скоростью тебе навстречу. Это смерть? Нет, это Ее величество Жизнь. Она стоит у фонаря и наблюдает, пока пуля летит мне навстречу. Думаете, ей все равно? Думаете, она настолько меня презирает, что стоит и смотрит как угасает моя юность? Как выплескивается в один миг все мое отвращение, как развеваются мои огненные волосы на февральском ветру и как в глазах моих тают слезы. Да, она смотрит. Ей меня совсем не жаль. Пуля жестока, но Ее величество Жизнь еще страшнее.       В то самое мгновение, когда видишь перед собой летящую навстречу пулю, понимаешь, что это что-то невообразимое. Она летит, а ты пытаешься не упустить ее стремительный полет. Так выглядит смерть и презрение жизни.       Сливовая безумная улыбка Лили поражает тело сильнее, чем пуля. Я падаю на холодный февральский асфальт, а пуля отравляет тело и душу. Я приложила ладонь к животу и подняла ее на свет фонаря. На пальцах блестела алая, почти вишневая кровь - свидетельство угасающей жизни.       Я услышала стук шагов по асфальту и сделала усилие, чтобы посмотреть на Лили. Она стояла надо мной и улыбалась. Ее идеальные вишневые туфли были в 10-ти сантиметрах от моего лица. - Ранение сильное, но не смертельное, - довольно проговорила она. - Скоро ты почувствуешь ужасную боль, потеряешь много крови. Но я же обещала быть твоим Сантой, - ее болотные глаза с высоты смотрели на меня, издеваясь своим живым блеском. - Разве это не красивая смерть? Под уличным фонарем пустить себе пулю в висок на пустынном ночном бульваре? Об этом завтра напишут во всех газетах, а твой отчаянный поэт сочинит о тебе самую великую из всех поэм, которые когда-либо существовали? Это ли не драматично? Это ли не легендарно? - она подошла впритык и наклонилась к моему уху. - Я развею твой прах над холодной февральской рекой и ты поймешь где-то на небесах, что я была твоим Иисусом. Я, так и быть, расплачусь за твои грехи, - прошептала она прямо мне на ухо, вкладывая мне в руку холодный револьвер, и я вздрогнула. Ее сладкие французские духи показались мне зловонием смерти.       Лили улыбнулась и через мгновение исчезла. Мне показалось, что она растаяла на февральском морозе. Я взглянула на уличный фонарь и не увидела там Ее величество Жизнь. Она не стала смотреть на мое отравленное пулей тело, но я ее не винила: было незачем.       Холодные недосягаемые звезды смотрели на меня с безразличием и мне вдруг стало так отвратительно. Мне стало противно то, что я все еще живу. Револьвер в моей руке. Что еще нужно? Разве меня что-то держит здесь? Художницей я не стану, не вытру пыль в квартире, не подружусь с соседями и не перестану курить. А кому какое дело? Разве кому-то есть хоть какое-то дело?       Я приставила револьвер к виску, рукой, что была в крови. Я почувствовала ее запах, ее алый, почти вишневый цвет и устремила взгляд к ночному небу. Нет, умирать легко. Она была не права. Умирать легче, чем жить. Смерть слишком приторна, а я ненавижу десерты.       Не хочу я поэм, не хочу покоя. Мне нужен яд, который будет отравлять меня и только так я смогу быть тем, кто я есть. Простите, Ваше величество Жизнь, но не сегодня.       Я отбросила револьвер и сделала усилие встать. В боку неимоверно жгло, невыносимая боль сковывала все тело. Окровавленными руками я попыталась опереться на асфальт и на нем отпечатались алые рисунки.       Я встала, придерживая ладонью рану, что кровоточила все сильнее. Оперевшись на уличный фонарь - свидетель смерти и презрения жизни, я тяжело выдохнула. Я как никогда ясно видела все вокруг. До рассвета было еще далеко.       Я собрала все силы и отпустила фонарь. Корчась от боли, я побрела вдоль по бульвару. Домой идти не хотелось. Что ж, мой отчаянный поэт, кажется, в эту холодную февральскую ночь тебе придется принять мою отравленную душу.       Бульвар все еще был пустын. Миллионами светящихся глазищ ночной город мог заметить мою бродящую фигуру. В отличии от Ее величества Жизни, городу было жаль меня. Он видел безумную сливовую улыбку Лили, слышал то, что она говорила. Он знает, что меня отравили пулей и в эту морозную февральскую ночь я иду к моему отчаянному поэту, потому что только он сейчас может мне помочь.       Что будет утром? Я и не знаю. На бульваре найдут окровавленный "Smith&Wesson" 617 22-го калибра и алые отпечатки моей угасающей юности. Они наверняка удивятся и напишут об этом в газетах. Они подумают, что это было убийство. Слишком много крови осталось на асфальте. Ну и пусть.       Но все это будет утром. До рассвета еще далеко, а пока я бреду по пустынному бульвару, отравленная пулей, презираемая жизнью и непринятая смертью. Город провожает меня миллионами своих самых красивых и таких чистых глазищ, что я невольно засматриваюсь, пряча от него свои раскрашенные кровью руки.