Эта глупая история

      В минуты славы нам нет дела до отчаяния. Оно близко, оно поджидает за углом, куда мы сейчас повернем. Слава мимолетна, а отчаяние терпеливо. Сегодня оно скрылось, но завтра подступит к горлу, словно горькое послевкусие обиды. Ему не надо оваций и платы тоже не нужно. Оно приходит, чтобы выпустить яд из кровоточащей раны.       Моя рана кровоточила, раскрашивая бледные пальцы алой кровью. Рана, нанесенная пулей и безумной улыбкой. Рана, прожигающая все внутри.       Ночной город был как никогда прекрасен, но я не видела этого. Перед моими глазами был окровавленный револьвер и Лили. Я шла, ощущая как меня отравляют. Я ждала этого, я хотела этого. Как жаль, что мой отчаянный поэт вылечит меня. Я бы вечно была больна. Глядя на рану через продырявленное твидовое пальто, я наконец чувствую все вокруг. Я чувствую холод. Он облегчает страдания. Я чувствую яд. Он проясняет сознание. Я чувствую отчаяние. Оно как никогда прекрасно.       Меня предала жизнь и предала смерть. Как жаль, что я так юна и так безнадежна. Как жаль, что я так цинична и так обманута. Я бы рассказала кому-то о том, что я такая, но ведь никто не поверит. Скажут, придумала. Все придумала. А, может, они правы? Я придумала все. На улице февраль, а я отравлена пулей. Ну разве это правда? Нет, выдумка.       Дом Стайлза был кирпичный. Такой, каких много. Старый кирпич покрошился, а окна завешаны белыми занавесками. На подоконнике прямо на улице растут фиалки. Мы этого не достойны вовсе.       Я подошла к черной деревянной двери и выдохнула, закрывая рану кровавой ладонью. Я протянула вторую и прикоснулась к нежным лепесткам фиалок. Вздрогнув, я убрала руку, испачкав нежно-сиреневые лепестки алой кровью. Ну что ж, все выглядит лучше алым.        Я постучала в дверь как можно сильнее и застыла в ожидании. Никто не отвечал и я постучала еще. Через мгновение я услышала звук шагов. - Кто там? - послышался голос за дверью и я облегченно выдохнула. - Это Лидия, - выдавила из себя я, еле стоя на ногах. Ключ в замке повернулся и дверь мгновенно открылась.       На пороге стоял Стайлз в серой футболке и пижамных черных штанах. У него были взлохмаченные волосы и блестящие в темноте карие глаза. Я боялась в них смотреть, потому что я вдруг могла забыть о боли. - Что случилось? - беспокойно спросил он, рассматривая меня. - Ну вот, теперь я к тебе пришла, - едко усмехнулась я. Рана начала жечь еще сильнее и я поняла, что больше не могу стоять. Я медленно опустилась по стене, сдавленно крича от боли. - Что с тобой? - испуганно спросил он, немедленно опускаясь на корточки возле меня. - Всего лишь рана, всего лишь рана... - прошептала я, протягивая на свет фонаря свои алые от крови руки. Он посмотрел на меня самым отчаянным взглядом в мире и поняла, что сегодня отчаяние пришло не ко мне. - Тебе нужно в больницу, - чуть не вскричал он и уже было побежал в дом, но я ухватилась за его руку, борясь с собой. - Нет... - я почувствовала как слезы подступают от боли в животе. - Надень пальто и посиди со мной или убирайся, - со слезами на глазах выпалила я. - Все это будет потом. Дай мне почувствовать боль еще немного.       Он с сомнением взглянул на мои руки и через мгновение вернулся в пальто. Мы сели прямо под нежно-сиреневыми фиалками, глядя на пустую дорогу перед нами. Фонарь освещал наши лица, а февральский ветер жег тело. Мне было больно, но со мной был мой отчаянный поэт и этого было достаточно. - Что произошло? Скажи мне, прошу, - произнес Стайлз, собирая мои кровавые холодные руки в свои теплые. Я не противилась. Я просто очень устала. - Безумие, - сказала я, глядя на пустую дорогу перед нами. - Она просто взяла револьвер и выстрелила. Она предлагала такую сладкую смерть, - я засмеялась, не зная почему смешно. - Сказала, что расплатится за мои грехи. Она врала, но как хорошо врала! Алекс был прав. Я даже на мгновение поверила. Всего на мгновение, но поверила. - О ком ты говоришь? - непонимающе спросил он. - Вот скажи мне, - выдохнула я, не обращая внимания на его вопрос. Отвечать не хотелось. - Почему ты меня не прогнал? - я взглянула на него и он улыбнулся. - Это было бы так драматично. - Нет, сейчас все драматичнее. У тебя кровавые руки и рана, а мы сидим на дороге под моим домом. У нас над головами фиалки, которые почему-то зацвели в феврале, а я все еще не позвонил в скорую, позволяя тебе истекать кровью. Люди бы осудили, - он снова усмехнулся и я усмехнулась тоже. - Знаешь, - начала я сквозь минуту молчания. Мы устремили взгляд на холодные ночные звезды. - Во многих фильмах самые драматичные и трагичные сцены происходят на крышах. Но это все ложь, - я вытерла ладонью запекшиеся слезы. - Человеческие судьбы не решаются на крышах. Они решаются на земле. Мы изображаем все эти сцены на крышах, потому что хотим быть ближе к небесным светилам, хотим, чтобы они смотрели, словно они имеют к нам какое-то отношение. Но, на самом деле, им до нас нет никакого дела. Им бы светить своим холодным светом, а мы что? Мы даже не точки на карте. Они наши раны не видят. А пусть и не видят. Пусть лучше не знают нас. Пусть лучше не чувствуют того, что чувствуем мы. А мы вечно их взгляда будем искать, но так и не отыщем. Мы упокоим головы в той же земле и навсегда останемся самыми приземленными людьми в мире, - я впервые посмотрела на холодные звезды с отвращением. Все вокруг было противным, но только не они. Они всегда были так недосягаемы, но так прекрасны. До этого дня. Я больше не верила им. Они обманывали меня своим безразличием, мне казалось, что я этого желала. Но как я была глупа! Я хотела, чтобы они хоть раз, всего один-единственный раз посмотрели на меня так, как ни на кого другого. Мне ничего не нужно было. Только это мгновение. Мгновение, когда холодные и далекие звезды увидели бы, что я живу, глядя на них с восхищением. Я все презирала, я всех ненавидела, но они! Они были прекрасны. Как жаль, что я так юна и так безнадежна и как жаль, что они поняли это раньше, чем я. - Необязательно любить что-то очень далекое и холодное, - произнес Стайлз, рисуя на моих руках причудливые узоры кровью. - Можно, к примеру, любить фиалки. Я вот люблю. Люблю фиалки и февраль. Знаю, это совсем несовместимые вещи и ты, наверняка, будешь смеяться надо мной, - он посмотрел в мои глаза и я увидела в его взгляде отблеск уличного фонаря напротив. - Я знаю, что точно будешь, но ведь мои фиалки зацвели в феврале. Это совершенно безумно и так невероятно, что я даже боюсь смотреть на них, чтобы они не пропали вдруг. Может, когда-нибудь ты поймешь, что за тобой наблюдают, и когда ты устремишь взгляд в небо, окажется, что все это были звезды. - Звезды никогда ни на кого не смотрят, - грустно усмехнулась я. - Но ведь и фиалки не растут в феврале, - улыбнулся Стайлз. - Может, завтра они уже отцветут, - ответила я, забыв о боли на мгновение. В моих глазах собирались слезы, уже готовые пролиться, но плакать не хотелось. Это все побочный эффект от отравления пулей. Боль тоже не дается легко. - Может, завтра мы отцветем. И цвели ли мы вообще? - я прислонила голову к холодной кирпичной стене, сдерживая стон от жгучей боли. - Какая разница? Разве сейчас это так важно? - Может, да, а, может, нет. Просто поговори со мной о чем-то, потому что мне так больно, - я не сдержала слезы и сжала его пальцы в своих ладонях. - Хватит, Лидия. Ты истекаешь кровью. Мы поедем в больницу сейчас же, - настойчиво сказал Стайлз, поднимаясь, и я рассмеялась. - Ты не отвечаешь, - я улыбалась от боли. - А знаешь почему? - я взглянула снизу вверх в его глаза. - Мы никогда не цвели! - закричала я, делая неприродное усилие и вставая, прикрыв рукой кровоточащую рану. - Давай, мой отчаянный поэт! Давай, звони в скорую! Звони и я не умру! Звони, но мы цвести не будем! - я бросилась к нему, ощущая невыносимую боль, цепляясь холодными алыми руками за воротник его пальто. - Звони, но мы никогда не будем цвести! - я кричала, чувствуя как его руки обнимают меня. - И это все из-за меня. Ты думаешь, мне больно и это так. Но если бы мне не было больно, я бы никогда не сказала, что ты мне нужен, - уже почти шептала я, ощущая как он дрожит. - Мы никогда не цвели и не будем цвести, мой дорогой поэт. Мы просто из тех людей, кто не умеет цвести. Мы даже весной не цветем и это нормально. - я обняла его сильнее, чем когда-либо прежде. Уже без отвращения, без презрения. - Напиши что-нибудь. Напиши сотню поэм, я прошу, напиши! Напиши и спаси меня, ведь даже холодные и далекие звезды всегда смотрели только на тебя... - я умолкла, все хватая окоченелыми пальцами ворот его пальто.       Было тихо февральской ночью. Я только слышала как Стайлз достал из пальто телефон и до ушей моих донесся звук гудков. Он звонил кому-то и называл адрес, но я смутно все ощущала. Я слышала как он что-то мне говорил, как позже где-то, словно в тысячи километрах отсюда, люди в самых противных в мире халатах пытались меня спасти. Я чувствовала все это, но было так больно, что совсем не было сил сказать что-то.       Я потратила свои последние силы на то, чтобы сказать, что верила во что-то. Все думали, что не верила, но это не так. Холодным и безразличным звездам всегда было все равно на то, кто я такая. И я, представьте себе, только сегодня это поняла.       Мои слова растаяли у фонаря, прямо под вазоном с фиалками, где мы сидели этой ночью. Не волнуйтесь, они уже ничего не помнят. Они не помнят ничего, потому что я все это придумала. Не было никаких фиалок. Вы рассмеетесь мне в лицо, сказав, что я только что говорила обратное. Да, но как на счет вас? Вы же знали, что я лгала по поводу них. Вам просто хотелось поверить в что-то. Я позволила вам, но ничего не изменилось. Вера иногда бывает болезненной. Вы - обмануты, я - виновна, а фиалки все еще не цветут в феврале.