Эта глупая история

      После долгой и утомительной ночи наконец придет спасительное утро. Безразличные и холодные звезды спрячутся далеко за густыми ватными облаками. Они не увидят как затянутся раны, как уйдет отчаяние, уступив место коварному страху, как мы вдохнем с облегчением, не увидев больше их холодного света. Мы забудем о них и даже о том, что они нас никогда и не помнили. Мы забудем, но лишь до заката.       Пока на улице день, мы на равных, потому что все видят наши лица, но не души. Ночью наши души лучше всего видно. Под уличным фонарем или светом холодных далеких звезд мы настоящие. Без украшений и масок. У нас только открытые раны и неподдельные чувства. Не бойтесь заглянуть нам в глаза. Ночью вы увидите в них только правду. Посмотрите в них и запомните, ведь с приходом рассвета все растворится. Нам станет легче лишь потому, что днем вся правда будет прикрыта ложью, одеждой и красками.       Рассвет наступил и смотреть в глаза стало поздно. Зато теперь как никогда ранее видны наши телесные раны. Отчаяние забрало яд с собой, но страх был более жесток. Он рисовал в наших головах самые ужасающие картины и делал нас безумными. Боль всегда уходит рано или поздно, но страх предпочитает долгие гостины. Он - незваный гость. Он - предатель. Он - страшный, но талантливый художник.       Этим утром он завладел моим сном, рисуя безумные и до ужаса прекрасные картины. Лили. Револьвер. Фонарь. Алая кровь. Ее величество Жизнь. Фиалки. Все это было моим сном наяву и я едва различала реальность среди безумных красок этих картин.       Открыв глаза, я увидела белоснежный потолок, раздражающий своей идеальностью, заставляющий хмуриться от его ослепительной белизны. Такие бывают только в больничных палатах и я это знала. Но это был единственный из миллиарда таких потолков, который не был в больнице. Кровать была слишком мягкой для больничной койки, а одеяло слишком пушистым. Тело болело, а рана жгла меня изнутри. Я нащупала бинты на своем животе и огромный белый пластырь как в фильмах про шпионов, которые слишком заняты, чтобы лежать в больнице.       Попытавшись подняться, я застыла, заметив на стуле напротив меня Алекса. Он был как всегда беззаботен, читая "Идиот" Достоевского. Его нога была заброшена на другую, а острые скулы еле заметно двигались в каком-то неуловимом танце на его лице. Его глаза отражали вид с окна по левую сторону от него, показывая пустую февральскую улицу, а персиковые губы сложились в ухмылку восхищения от прочитанного. В открытом кармане его куртки я заметила начатую пачку сигарет "Marlboro" и мгновенно подумала, что они могли стать моим спасением вчера, не будь Стайлза рядом. - Алекс? - попыталась сказать я как можно громче, но вышло лишь прошептать. - Лидия, - как всегда расплылся в улыбке он, отбрасывая книгу и как всегда рассматривая меня с любопытством. - Хорошо, что ты проснулась, а то книга заканчивается, а я не прихватил еще одну с собой. - Где я? - уже громче спросила я, преодолевая боль и присаживаясь на кровати. - У Стайлза, - довольно ответил он, подняв брови. - Ты ведь к нему вчера пришла за помощью. - Да, но как ты об этом узнал? - Лидия, брось, - со скучающим видом сказал Алекс, рассматривая комнату так, будто до этого у него не было времени этого сделать. - Я продаю сигареты. Я знаю, что творится в городе. - Так ты знаешь, что произошло? - Возможно, - ответил он. - Но сейчас ты рассеешь мои сомнения и расскажешь как все было на самом деле. - Я не хочу об этом говорить. Сейчас это больше не важно. - Не важно? - он приподнял бровь, саркастично улыбаясь. - То есть, это не твоя кровь в центре города, на бульваре, у фонаря? И ты ничего не знаешь об этом револьвере? - я затаила дыхание, когда он достал из кармана закутанный в голубой атлас кровавый револьвер. - Убери это. Я не хочу этого видеть, - я закрыла глаза, пытаясь спрятаться от навязчивых воспоминаний. - Тогда расскажи мне все, - настоял он. - Это Лили? - спросил он, и я заметила как его глаза блеснули при ее имени. - Да, - я сглотнула, поднимая веки. - Это все она. Это все ее безумная сливовая улыбка. - Что случилось там, на бульваре? - Она пришла снова неоткуда. Предлагала мне смерть снова и снова. Сказала, что ты был слишком слаб, чтобы нажать на курок, но я смогу, - Алекс подорвался при этих словах и зашагал по комнате. - Говорила, что знает все о Стайлзе, что читала его стихи и видела нас. - О, это так в ее стиле, - грустно усмехнулся он. - Потом она достала револьвер и предложила мне самоубийство прямо там, под фонарем. Я не взяла его и... - я проглотила комок чего-то очень болезненного. - И тогда я впервые встретилась с пулей лицом к лицу. - Но почему она целилась не в сердце? - нахмурился Алекс, останавливаясь посреди комнаты. - Лили из тех, кто всегда попадает в цель. Она не могла промахнуться. Зачем нужно было делать это? - Она хотела, чтобы я завершила все сама, - на одном дыхании произнесла я, почувствовав первые жгучие слезы боли на своих щеках. Рана болела неимоверно. - И ты согласилась, - выдохнул он, качая головой с досадой. - Нет, нет. Я не согласилась. Если бы я согласилась, то давно была бы мертва, - поспешила соврать я, боясь, что он узнает правду о том, что было. - Не ври мне, Лидия, - Алекс смотрел прямо мне в глаза. - Я не настолько глуп. Я знаю ее. Невозможно отказаться от этого. Револьвер в крови, а значит, ты брала его в руки. Скажи мне это прямо, скажи мне чертову правду. - Да, я брала его в руки! Я подставила его к виску! - вдруг закричала я, борясь с болью. - Я хотела умереть, но не тебе меня судить. - Верно, - твердо ответил он, только скулы его еле заметно дрогнули. - Но я ведь и не сужу вовсе. Мне просто нужно было это услышать. - Не говори ему, - прошептала я, смахнув ладонью слезы. - Он не узнает, - уже мягче добавил Алекс. - Кровь на бульваре смыта. - Спасибо... - бессильно сказала я, благодарно глядя в его потемневшие глаза. - Но она придет. Она придет снова. Пусть не сегодня, пусть не сюда, но придет. Ты видела слишком много и все еще жива. Никто не уходит из вечеринки смертников просто так. - Но ты ведь все еще жив, - я заметила как он затаил дыхание. - Лишь относительно, - отвел взгляд он и я впервые заметила на его лице отпечаток чего-то страшного, заглаженного временем, но все еще отчетливо виднеющимся. - Вот, возьми, - через мгновение молчания Алекс протянул мне сигарету из открытой пачки у него в кармане. Она, ослепительно-белая от дневного света и такая спасительная, сливалась с его бледными пальцами и я выхватила ее мгновенно, благодарно кивнув. - Только не кури сейчас. Не кури, а то все, что внутри тебя, сгорит вместе с ней. Я знаю как это болит. Это болит, словно выжигает все изнутри. Но ты потерпи. Потерпи, потому что так не бывает. Не может же человек гореть вечно. - А ты? - спросила я, впервые глядя на него иначе, словно в других оттенках. - А я? - усмехнулся Алекс. - Я много курил и все, что мог до основания выжег. Но это все не сигареты вовсе. Сигареты - это лишь последний штрих. Ты думаешь, что это рана твоя болит, но это не так. Это страх. Он сжигает все внутри тебя, - он говорил это мне, но смотрел куда-то совсем далеко, словно нас в этой комнате было трое. Словно был кто-то, кто смотрел сквозь него, а он это чувствовал и кроме этого не видел ничего. - Страх и мной овладел давно. А я бы только любить кого-то хотел. Почувствовать как это. Плевать даже если несчастно, даже если безответно и глупо. Я бы хотел посмотреть в глаза любви и узнать какого у нее они цвета. Даже если это будет невыносимо больно, даже если всего на мгновение, я хочу ощутить любовь. А без нее - что живу, что существую, что макетом пластмассовым по миру брожу. Но не знать мне любви. Не видеть ее глаз. А все потому... - он вдруг посмотрел прямо на меня и усмехнулся небрежно раскрашенной улыбкой грусти, - ... все потому, что на выжженном поле никогда не распускаются цветы.       В это мгновение его речи и моей застывшей жгучей боли, я впервые увидела в нем что-то совершенно другое. Что-то, что было полной противоположностью его наружности. Что-то, что заставило его глаза потемнеть как никогда ранее. Казалось, он был болен и довольно давно. Что-то совершенно болезненное и давнее раскрасило его лицо. Это случилось всего на мгновение, словно он дал чему-то очень горькому выплеснуться после долгого времени. - Но это, впрочем, больше не важно, - смахнул он все самое горькое со свего лица после минуты молчания. Мне хотелось сказать что-то, задать миллионы вопросов, но в этот момент почему-то это казалось совершенно неуместным. - Мы стали слишком часто видеться, Лидия, - снова привычно расплылся в улыбке Алекс. Где-то в его глазах все еще на несколько мгновений было что-то мне незнакомое. Но потом его глаза блеснули и оно пропало. - Да, - усмехнулась я. - Мы никогда не виделись так часто, как в этом феврале. - Февраль приносит многое и многое забирает с собой. И хотя еще неделя и март, на самом деле, до весны еще далеко, - он снова посмотрел на меня прямо, без преград и тайн. - Нам еще многое предстоит пережить в этом феврале, - Алекс подошел к дверному проему, намереваясь уходить. - Лили уже готова. Скоро она нанесет еще один удар. И когда она это сделает, вряд ли даже этот отчаянный поэт сможет спасти твою душу, - он посмотрел на меня, задержав взгляд, и отвернулся. - Так что же нам тогда делать? Прятаться? - отчаянно сказала я ему вслед, затаив дыхание. Алекс неспешно повернулся, доставая из начатой пачки "Marlboro" белоснежную сигарету. - Можно смыть кровь на бульваре и спрятать от всех эту ночь, - говорил он, зажигая сигарету серебряной антикварной зажигалкой. Дым затанцевал нервно, но красиво и как-то мечтательно. - Но рана продолжит кровоточить, а соженную душу уже не оживить, - он снова посмотрел на меня, но впервые с украдкой, держа сигарету между тонкими бледными пальцами. - Кто-то должен заплатить за все грехи в феврале. И я тебе обещаю, этой зимой это будем не мы.       Он растворился в дверном проходе, словно никогда и не появлялся, оставляя меня наедине с непреодолимым чувством того, что что-то определенно плохое должно случиться. Он говорил как человек, который очень долго ждал момента, чтобы покончить с чем-то болезненным. И что-то мне подсказывало, что именно в феврале этот момент наконец настал.       Я с усилием встала и нашла на стуле постиранный свежий свитер и джинсы. Через несколько долгих минут одевания, я наконец встала, придерживая рану рукой, и подошла к окну. На улице не было ни души, снег выпал давно, а потому был уже грязный и вызывал невольное отвращение. Мне стало интересно сколько сейчас времени, но часов в комнате не было. - Ты уже проснулась? - услышала я голос, что вывел меня из оцепенения. В дверном проеме стоял Стайлз. Уставший, но как всегда ухмыляющийся мне, словно ничего не случилось. - Да, - я отвела взгляд, боясь посмотреть ему в глаза. Сказанные ночью слова были между нами преградой, что выстроилась моим отчаянием и ложью, которую я собиралась сказать. - Кто этот Алекс тебе? - спросил он небрежно, но чуть остерегаясь ответа. - Друг...наверное, - неуверенно ответила я, ведь не могла обьяснить кто мы друг другу. Я никогда не определяла Алекса ни в одну категорию людей как в телефонных книжках. Просто у него всегда были лучшие сигареты в городе, бетонный кабинет с мебелью викторианской эпохи и книги, а это почему-то необьяснимо нравилось мне. Наши разговоры раз в месяц были простыми и небрежными, но всегда интересными, а все потому, что мы ничего к другу другу не чувствовали. Чувства вечно все усложняют. - Я знаю, что ты не хочешь говорить об этой ночи, и я тебя не сужу, но ты пришла ко мне за помощью, а потому мне хотелось бы знать какого черта у тебя огнестрельное ранение, - уже серьезнее добавил Стайлз, и я мгновенно устало прикрыла веки. Я знала, что он спросит, я знала, что нельзя не спросить, но правда была еще слишком болезненной. - Ты снова словно прячешься от меня, - выдохнул он. - Неужели я все ще не достоин твоей правды? - я услышала в его голосе досаду - то, что не могла вытерпеть. - Все не так, - устало протянула я, повернувшись к нему. - Просто все это безумие, понимаешь? Есть вещи, о которых нельзя говорить. - Лидия, - твердо сказал он, подойдя ближе и глядя на меня своими карими глазами, полными доверия. Я вздрогнула. Вспомнив о фиалках на подоконнике, я поняла, что была права. Мы недостойны всего этого. Но только не он, а я. - Когда мы впервые встретились, я подумал, что в тот день Земля стала вращаться в другую сторону. Все, что раньше было неясным и запутанным, вдруг прояснилось и стало чем-то очень родным. Стихи мои стали ядовитее, но лучше. Мороз жег меня, но уже не так сильно. Ты вот говоришь, что с тобой происходит безумие, а как на счет меня? - он заглянул мне в глаза и взял мои руки в свои, точно как этой ночью. - Я не сплю и не ем, только пишу и пишу без конца. Мне противны поэмы мои, хоть они о тебе. Мне кажется, что они никогда не расскажут о том, кто ты на самом деле. Я не знаю тебя, ты не знаешь меня и кажется, что это невыносимо просто. Если бы не одно странное, поющее в душе чувство, - Стайлз говорил, не отводя от меня взгляда и мне хотелось, чтобы он молчал. Он собирался сказать что-то совершенно неправильное. - Нет, - я перебила его и освободив руки от его заботливых, направилась к двери. - Нет, если я сейчас не уйду, мы не сможем выдержать последствий. - Куда ты? - умоляюще спросил он, но я уже не слушала. Я схватила пальто со стула и почувствовала желание вырваться. Как тогда, в театре. Я побежала вниз по лестнице, пытаясь бороться с болью и чувствуя его шаги за мной. - Почему ты вечно так делаешь? - слышала я у себя за спиной, но не остановилась, а натянув ботинки выбежала на улицу. Ветер развеял мои волосы и прояснил разум. - Зачем ты опять убегаешь? - я не сдержалась и опять обернулась на него, стоящего в дверном проеме дома. Ему наверняка было холодно в свитере на февральском морозе и не знаю почему это так волновало меня в этот момент. - Я знаю, что придти сюда этой ночью было ошибкой, - сказала я, чувствуя и холод, и боль, и что-то еще, но все вперемешку. - Так почему пришла? - спросил Стайлз, глядя на меня и я почувствовала себя просто маленьким человеком, которому кто-то нужен. Жаль, что я умела сказать это лишь тогда, когда мне было больно. - Я не знаю. Но я не хотела, чтобы ты говорил то, что хотел сказать. Это неправильно. Просто не говори этого, прошу, - я умоляюще глядела на него, зная, что эти слова, что витали над нами в воздухе, погубят нас. - Да мне плевать, Лидия! - впервые закричал он, нетерпеливо подойдя ближе ко мне, прямо на пустую улицу у его дома. - Мне плевать правильно это или нет. Сегодня ночью ты пришла ко мне с огнестрельной раной, истекая кровью, умоляя подождать и просто поговорить. Да, я должен был не слушать тебя и вызвать скорую сразу же, но ведь ты же меня умоляла! Я руки твои в своих впервые держал и впервые по-настоящему жил. Ты сказала, что я нужен тебе и знаешь что? - он кричал, а я стояла и смотрела на него и слов этих воздушных больше, чем Лили боялась. - Я ничего тебе не сказал в ответ, но в то самое мгновение все вдруг изменилось. Вселенная сжалась и стала тобой! Она вся вдруг посмотрела на меня твоими глазами и я понял, что, на самом деле, у нее всегда были твои глаза. Все вдруг стало смотреть на меня твоими глазами. А сейчас ты уходишь, бежишь, когда я наконец говорю тебе, что чувствую. Ты воспользовалась мной, ты выбросила мою душу на февральский мороз, словно поэмы мои. - Нет же, Стайлз, все не так, - я уже ощущала как щемит что-то внутри, как жжет что-то, но не рана. - Просто я не могу позволить тебе сказать это. Столько всего произошло и я не знаю, что делать. - Мы встретились чуть больше двух недель назад, а мне кажется, что прошла вечность. Так расскажи мне все, будто мы знакомы столетия, будто говорим здесь не минуты, а годы, будто будем жить еще миллионы лет и все это больше неважно, - просил Стайлз, а я не могла выдержать его взгляда. - Расскажи мне и тогда все станет проще. - Я не могу, - я опустила глаза на свои поношенные ботинки с виноватыми шнурками, боясь взглянуть на него, увидеть в его глазах досаду. - Я не знаю сколько еще это будет продолжаться и тебе не стоит знать этого, я хочу уберечь твою душу, - я сделала усилие, чтобы посмотреть на него и увидела его грустное лицо и алые щеки, что были раскрашенны февральским морозом. - Но то, что я скрываю, сожжет ее до тла. Это все безумие, Стайлз, безумие этого февраля.       Мне показалось, что холод его не капли не трогал. Он смотрел на меня, а вокруг вдруг начали проезжать машины. Непременно ведь будет момент, когда кто-то захочет посмотреть как кровоточать чьи-то раны. Это ведь закон человеческой натуры - смотреть, как кто-то страдает. Если бы они только знали, почему мы страдаем. Может, высмеяли бы, а может, заплакали. Лучше бы высмеяли, мы слез их не достойны. - Безумие, говоришь, - после минуты молчания тихо сказал Стайлз. - А любить тебя не безумие? - все похолодело внутри меня, и я почувствовала как щеки мои орошают слезы. - Пожалуй, самое большое из существующих, - ответила я, ощущая как в душе моей что-то наконец перестало болеть. Я посмотрела на него еще раз нерешительно, но уже в последний, обнимая его, как никогда крепко. Он запустил пальцы в мои непослушные волосы так, словно хотел сделать это еще вечность назад. Я прижалась к его алой от мороза щеке и могу поклясться, что я тогда совсем не ощущала холода. Стайлз облегченно выдохнул, и я не сдержалась, оставив на его губах неумелый, но полный благодарности поцелуй.       Воздушные слова расстаяли у нас над головами, ведь в это мгновение они были сказаны. Пути назад больше не было. Мы больше не могли вернуться к тому моменту, где мы ходили по заснеженным улицам, не зная друг друга. Сейчас, на этой улице, мы уже не состояли из отдельных елементов наших молчаливых чувств. Нас собрали, словно пазлы, получая удивительную картинку этой необьяснимой февральской любви.       Да, сегодня мы живы и стоим на этой улице, не ощущая холода. Но завтра все будет уже иначе. Страх не покинул нас, а просяклый безумием город смотрел на нас в предвкушении. Меч правосудия поднят и скоро палач его опустит. Вопрос только в том, чьи души доживут до весны. В этом феврале было совершено много грехов. Алекс был прав, кто-то должен заплатить за них. И сегодня, глядя на ватные белые облака, за которыми прятались предательские холодные звезды, я искренне верила, что это будем не мы.