Comfortably Numb

Тобирама почувствовал, как кровь приливает к голове, а ноги становятся ватными. Он ждал, что Шион будет все крушить, ломать, возможно, даже драться с ним из-за боли и горечи, что обрушилась на нее по его вине. Но такое хладнокровие и равнодушие, пустой флегматичный взгляд на корню срубали всякий просвет в беспробудно темной перспективе для него. Что он должен сделать, чтобы остановить ее от бессмысленного бегства? Посадить под замок? Запечатать ее квартиру под барьер? Это лишь глупые и опрометчивые действия горячего на голову юнца. Такие поступки точно не вернут ее доверия. А здравые доводы для нее сейчас не больше пустого звука. Был еще один наиболее справедливый, но наименее благоразумный, вариант. Она под присягой давала клятву верности Конохе, ее жителям и хокаге. И если вздумает уйти в самоволку, ее объявят ниндзя-отступником, что в корне изменит всю ее жизнь. Благоразумия в этом варианте нет потому, что только Тобирама попробует заикнуться о долге перед деревней, строптивая Шион непременно назло ему собственноручно перечеркнет знак Конохи на протекторе. Подобного рода ультиматумами на нее не повлиять. — Хорошо, — кивнул Хаширама. — Что?! — Тобирама сильнее свел брови на переносице. — Я сегодня же соберу тебе команду, и вы отправитесь на эту миссию, — продолжил Хаширама, как будто не услышал недовольство брата. — Однако… Однако мы очень переживаем за тебя. — Спасибо, что несмотря на это даете мне уйти, — Шион поклонилась ему. — Я сочувствую тебе, поэтому понимаю эту попытку отвлечься на что-то. — Спасибо. Тобирама до скрипа сжал челюсть не в силах оторвать глаза от Кисараги, а она не смела взглянуть на него. Ей не хватило духу объясниться с ним, так она решила просто сбежать от этого диалога. А несносный брат еще и посодействовал ей. Хаширама обязательно найдет себе оправдание, но вряд ли в нем будет достаточно для Сенджу-младшего смысла. Еще раз поклонившись хокаге и одарив Тобираму косым взглядом мимо его лица, Шион вышла из кабинета. Ее чакра дрожала, норовясь вырваться наружу, и Сенджу-младший понял, что скрывалось за этим пологом безразличия. Не злость, не гнев и даже не разочарование. Девушка старательно сдерживалась, но Тобирама смог ощутить тончайший шлейф неистовой внутренней боли. Шион чувствует себя совершенно разбитой и потерянной, а он никак ей не помогает выбраться из зыбучего душевного одиночества. Тобирама всегда просил ее сдерживаться, потому что вежливые шиноби не ведут себя как крестьяне, направо и налево расплескивающие свои эмоции. Но сейчас, когда Шион предпочла сдержаться, передавить в себе эти чувства, он понял, что это может только усугубить положение. В один момент ее расплющит собственная боль, которую он мог бы разделить с ней. Сенджу обошел стол и навис над братом. — Ты издеваешься? — прошипел он. — Отпустил ее в такой момент? — Пару минут назад ты хотел сделать то же самое, не так ли? — бросил Хаширама. — Когда она поправится, а не сейчас. — А потом ты найдешь другую причину, чтобы задержать ее здесь. Откуда в тебе столько эмоций, Тоби? Она хочет помочь нам разобраться в причинах нападения. Ты же понимаешь, что если мы обнаружим, что за этим стоит руководство Танигакуре, проблема выйдет на международный уровень. — Тебя ждет разочарование, брат! — строго проговорил Тобирама. — Шион поступает так не поэтому. Она бежит от проблемы, не хочет дать мне шанс все объяснить ей. Потому что сделала свои неправильные выводы и теперь не желает никого слушать. Хаширама замолчал. Сенджу-младший вздохнул и продолжил говорить тяжелым тоном: — Если она уйдет сейчас, я так и не смогу поговорить с ней. Ты меня знаешь. Я никогда не побегу и не стану упрашивать ее передумать. Поэтому во что бы то ни стало ты должен ее задержать еще на несколько дней. — Думаешь, если сам придешь к ней, она воспримет это как твой очередной приступ контроля и не станет слушать? Тобирама опустил уголки губ вниз и из-под полуприкрытых глаз мрачно посмотрел на брата. — Приступ контроля? Серьезно? — Ну ты же всегда такой… Строгий, суровый. «Как я сказал, так и будет!» и все в таком духе. Хаширама говорил и на каждый свой эпитет пародировал Тобираму, пытаясь сделать такое же жесткое выражение лица. Сенджу-младший наблюдал за мгновениями клоунского поведения брата, а потом, потерев переносицу, испустил тяжелый вздох. — Скажи ей, например, что поиск подходящей команды затягивается. Если она будет подкидывать тебе свои кандидатуры, находи им любые другие миссии. — Ты же понимаешь, что долго я не смогу тянуть. — Буду надеяться, что этого времени хватит, — ответил он и опустил глаза на стол. — И приберись у себя на столе! Ками-сама, ты же хокаге! Хаширама резко опустил плечи и, по-детски надув губы, удрученно наклонил голову в бок. Когда Сенджу-младший вернулся в кабинет и упал в свое кресло, раздался осторожный стук в дверь. Это был Тэнджи, но Тобирама не хотел сейчас никого видеть. Он не отвечал, оттягивая момент. Но в следующий миг почувствовал, что его ассистент не один. За ним стояла немолодая женщина, взволнованная и раздраженная. — Войдите! — выкрикнул Сенджу и выпрямился в кресле. Тэнджи открыл дверь и пропустил женщину вперед. Она вошла смело, да с таким лицом, как будто ей все обязаны, и села в кресло напротив стола Сенджу. — Сегодня день приема, — робко напомнил Тэнджи. Сделав вид, что он и не забыл вовсе, Тобирама махнул ему рукой, и помощник удалился в коридор. — Мое имя Гото Кимико, — с гордостью произнесла женщина. — Уверена, вы его знаете, я неоднократно писала жалобы на развлекательный квартал Хакушу, и… — Да, я помню ваше имя, — закатил глаза Тобирама. — Вы написали пять требований о закрытии Хакушу, на которые я ответил пятью отказами. — И я не понимаю причины! — она от возмущения подпрыгнула на месте. — В отказах все предельно понятно написано, у меня сохранились копии, — сказал Тобирама и уже собрался найти их, но Гото его остановила. — Я прекрасно помню, что вы писали. Но это нисколько не объясняет причин, почему вы отказываетесь закрывать Хакушу! — Гото тараторила высоким скрипучим голосом, и на каждый ее аргумент лицо Тобирамы становилось все более каменным и безразличным. — Коноха — это не место для подобного рода кварталов. Люди, посещающие эти заведения, развращают нашу молодежь, разрушают культуру и никаким образом благотворно не влияют на общество в целом! Мой сосед разорился на азартных играх! Теперь у него забирают дом, а его семья должна будет переехать в скромную деревушку на окраине Страны Огня. А торговец овощами! Он ведь беспробудно напивается каждый вечер, отчего открывает свою лавочку только после обеда! А дочь соседей мой сестры вообще стала… Из-за нужды, разумеется, я не виню ее. Девочка содержит не только свою больную мать, но и младших братьев и сестру. Вы же помощник хокаге, Тобирама-сан! Вы должны решить этот вопрос! Квартал необходимо закрыть! Тобирама тяжело вздохнул, контролируя свой гнев. — Повторяю в шестой раз и очень надеюсь, что в последний. Во-первых, Хакушу не нарушает никаких законов. На входе в квартал всегда стоит его охрана, которая проверяет возраст посетителей, отсеивая несовершеннолетних. Во-вторых, хокаге и я не несем ответственность за людей, наказанных из-за собственного слабоволия. Они сами идут туда, никто насильно их не тащит. В-третьих, культура населения не будет падать, если люди научатся контролировать свои темные стороны. Занимайтесь своим саморазвитием, будьте примером для других, а не обвиняйте во всех бедах третью сторону. — Вы говорите одни и те же вещи, но не можете понять, что не будь этого квартала, людям некуда будет пойти, чтобы оставить свои деньги. — Дело не в Хакушу, а в самих людях. Если захотят, найдут другой способ потешить свои пороки. Как будто выпивки, азартных игр и разврата не было без этого района. Гото фыркнула и снова подпрыгнула на месте. — Что вы мне тут говорите? Возможно, и было, но оно оказывалось спрятанным от внимания особо впечатлительной юной публики. — По-моему, увидеть пьяницу в канаве — это очень поучительно, вы разве не думаете? Или разоренного на азартных играх безумца. Или умирающего от заболеваний распутника. — Они платят вам деньги за то, чтобы вы их не трогали, верно? — Что?! — Да, так и есть! Отдают вам проценты с прибыли. Вы наживаетесь на несчастных гражданах, доколе это будет продолжаться? — Это просто нелепо, — Тобирама отказывался верить в то, что слышит. — Я не знаю, как вы в своем разуме это соединили вообще, но повторю еще раз. Никто мне ничего не платит, потому что платить не за что. Деятельность Хакушу абсолютно легальна и не нарушает никаких законов. А к их финансовому учету я или хокаге никакого отношения не имеем — это не в нашей компетенции. — Разумеется, вы и не сознаетесь! Вы играете с огнем! Ваше потворство Хакушу будет иметь большие последствия, попомните мои слова! — она встала с кресла и вылетела из кабинета. Из коридора заглянул Тэнджи. Он заметил, что Тобирама в не самом лучшем расположении духа, поэтому осторожно спросил: — Запустить следующего или перенести всех на завтра? — Давай следующего, — махнул рукой Сенджу, осознав, как неплохо можно отвлечься, погрузившись в работу. Следующие нескольких часов на Тобираму свалились проблемы больше двух десятков жителей Конохи. Кто-то требовал решить вопрос сиюминутно, кто-то просил лишь обратить внимание. Но в целом все заботы граждан вертелись вокруг продовольствия, жилья и безопасности. Многие опасались за сохранность своих жизней и имущества из-за большого количества беженцев. Кого-то беспокоил вопрос рабочих мест. Один плотник попросил разрешение на монополизацию его деятельности, дабы оградить себя от возможных конкурентов. Это был самый быстрый прием в тот день. Последний посетитель обратил внимание Тобирамы на напряженную атмосферу между жителями Конохи и беженцами. Он предлагал устроить небольшой фестиваль, на котором все смогли бы познакомиться между собой, показать особенности своей культуры. Даже принес с собой рисунки, на которых изобразил, как он видит праздничное оформление главных улиц. Глядя на все это буйство красок, Тобирама уже слышал громкую музыку, чувствовал суету и повышенную эмоциональную активность народа. Сама идея казалась ему неплохой, но в не самое подходящее время. В связи с последними событиями с Шион, он еще не до конца разобрался с беженцами, поэтому устраивать празднество виделось ему нелогичным. Когда расстроенный отказом художник удалился из кабинета, Тобирама позволил себе расслабиться в кресле и посмотреть за окно. На чернильно-синем небе мерцали далекие звезды, а растущая луна слабо освещала погрузившиеся в ночную черноту улицы. Привлекая к себе внимание, вдалеке за деревьями пробивались яркие огни Хакушу. Шикаичи и Чоуши, наверняка сейчас там. Возможно, даже Иноске. Сенджу вдруг захотелось снять напряжение и хорошенько напиться, но одна только мысль, что к нему явится Шион и застанет его в таком состоянии, напрочь отбивала этот минутный порыв. Тобирама еще раз проверил ее, найдя по чакре. Шион находилась возле его дома, прямо у калитки. Сердце Тобирамы тут же взволнованно пропустило один удар, и он резко поднялся на ноги. Не пришла к нему в кабинет, хотя прекрасно знала, что он здесь. А явилась к порогу дома. Напряженная и сердитая. Сенджу нахмурился, собирая по кусочкам свое сознание и чувства. Шион не должна даже заподозрить его в излишней встревоженности. С помощью Хирайшина он переместился к своему дому, и тут же наткнулся на ее ястребиные глаза. Опасно суженные, свирепые. На сей раз она едва ли сможет так сдержаться, как в кабинете Хаширамы. Сенджу внимательно смотрел на нее, ожидая любых слов или действий, но Кисараги молчала, словно забыла все, что хотела сказать. Затянувшееся молчание еще больше электризовало пространство между ними, а вместе с тем учащало сердцебиение Тобирамы. — Ты не имеешь права удерживать меня здесь! — чеканя каждое слово, выдавила Шион. — Не делай из меня дуру! Когда Хаширама дважды за день придумал нелепые отмазки, чтобы перенести миссию, мне все стало ясно! Я хотела поступить по-взрослому, честно показать место, трупы нападавших, а потом уйти, чтобы переосмыслить свою жизнь! Но нет, ты решил, будто знаешь, что для меня лучше! — Шион начала эмоционально жестикулировать и махать руками перед лицом Сенджу. — Десять лет! Десять долбанных лет я жила с чувством вины за смерть всего клана. Я не умерла вместе с ними. Я их бросила. Заснула в лесу, пока всю мою родню перерезали — вот с чем мне пришлось жить эти десять лет! И ты хочешь, чтобы я простила тебя?.. Тобирама молчал и продолжал слушать, не пытаясь ее перебить.  — …Хочешь, чтобы я променяла истину на фальшивку, лишь бы не быть свидетельницей смерти дедушки и родителей?! — нижняя губа Шион начала дрожать от переизбытка чувств, а голос стал сдавленным. В уголках глаз блеснули слезы, но девушка сдерживала их. — Это настоящее предательство, вот как я считаю! Предательство и постыдная слабость! По законам ниндзя долг, достижение цели — вот, что прежде всего. Шиноби не сбегают с поля боя! А родители и дедушка наплевали на это, чтобы спасти меня! Пожертвовали собой! Ты хоть можешь представить, как их поступок важен для меня?! Как такое можно перечеркнуть, а?! Что ты молчишь?! — она легко толкнула его в грудь ладошками. — Отвечай! — Я хотел, чтобы ты жила, необремененная воспоминаниями о смерти родных, — выговорил он. — И снова стала той, с которой я познакомился. — А вместе с тем вычеркнул ценности, которые мне пытались привить родители, находясь на пороге смерти. — А вот это не правда! — твердо произнес он, умело сдерживаясь, чтобы не повысить голос. — Посмотри на себя! Ты вообще ни во что не ставишь законы ниндзя. Напрочь нарушаешь субординацию и правила. Вместо того, чтобы сломя голову побежать за убийцами, ты должна была отправить ястреба в Коноху, как и было велено вашей команде. Но нет! Ты помчалась спасать своих товарищей, надеясь, что они еще живы. И спроси тебя, почему ты нарушила протокол миссии, ты даже не сможешь связно ответить! Это ли не говорит о том, что ценности, за потерю которых ты вменяешь мне вину, на самом деле никуда не исчезли? — Выходит, ты даже не жалеешь, что с Иноске отнял у меня мое прошлое?! Немного подумав, Тобирама ответил: — Если бы я снова оказался перед тем немыслимым выбором, я поступил бы так же. — Так давай! — Шион снова с обиды пихнула его, но он даже не шелохнулся от слабого удара. — Скрути меня, притащи своего дружка-мозгоправа, пусть снова сотрет мои воспоминания, создаст тошнотворный иллюзорный мир, в котором я опять окажусь предательницей в своих глазах. А потом заживу такой же наивной жизнью, где я как пичужка порхаю вокруг тебя, теша твое самолюбие. Такого ты хочешь?! — Нет, — отрезал Тобирама, чувствуя, что верхняя губа дергается от напряжения. Он хотел, чтобы между ними сохранилась та связь, которая согревала ему сердце в особо тягостные дни. Сенджу хотелось вернуть моменты, когда она искренне бросалась к нему на шею после долгой разлуки. Чтобы Шион снова так же по-глупому тараторила, отвлекая его от собственной пресной однообразной жизни. Он об этом мечтал не из-за самолюбия. Тобирама едва ли мог сам понять свои чувства. Ему просто хотелось и дальше продолжать жить, будто не было того кошмара десять лет назад. Где-то в глубине души он желал снова вырезать память не только ей, но в этот раз и себе, чтобы не мучиться больше от гниющего чувства вины. Сенджу хотел высказать ей свои желания, но собственная гордость и страх оказаться уязвимым не позволили раскрыться перед шипящей от злости Шион. — Тогда не лезь в мою жизнь! — выпалила она. Потом перевела сбившееся дыхание и добавила более спокойно: — Просто уйди с дороги и не мешай. — Шион… — Все! — она отошла на шаг, выставив ладони вперед. — Хватит с меня твоей опеки! Тобирама потянулся к ее запястью, но его рука проскользнула сквозь него. Шион не позволила себя схватить. В ее глазах блеснуло уязвленное чувство свободы, и девушка отошла еще на один шаг. — Я никогда не желал тебе ничего плохого, — с горечью сказал Тобирама, понимая, что Шион не только физически отдаляется от него все дальше. — Если тебе так хочется, иди. Когда он это произнес, ее глаза дрогнули. Губы приоткрылись, и Шион тяжело задышала ртом. — И если ты когда-нибудь, когда угодно, захочешь вернуться обратно, помни, что ты всегда сможешь это сделать. Тобирама замолчал. Шион продолжила смотреть на него, но в янтарных глазах он больше не чувствовал ничего родного и теплого. Омертвевший, далекий и совершенно безразличный к нему взгляд. Кисараги развернулась и по крышам умчалась в сторону своего дома. Оставшийся в ночной тишине Сенджу вдруг понял, что собственноручно отсек из своей жизни важного человека. Уязвленная гордость, осознание ненужности буквально жгли его кожу изнутри. Он злился на самого себя, но в то же время понимал, что поступил правильно, согласно собственным ценностям. Никогда он не стал бы насильно удерживать рядом с собой человека, который того не хотел.