Прелюдии

Ганнибал просыпается с мыслью, что их вчерашний — или позавчерашний? — разговор с Уиллом пришёлся абсолютно не к месту. Не так просто вычеркнуть из жизненного опыта десятилетия самостоятельной жизни, а они оба привыкли быть одиночками. Ганнибал думает, что даже те три года, которые Уилл прожил с женой, он считал годами одиночества, но на этот раз не потому, что жил один, а потому что был лишён единственного близкого человека. Теперь они вместе, но до сих пор не могут избавиться от стены между ними. Их яркий полуторамесячный роман в Балтиморе закончился кровавой бойней на кухне. И теперь, спустя уже почти четыре года после этого, пережив трёхлетнюю разлуку и обжигающее воссоединение в волнах Атлантического океана, негласно было принято решение не спешить — ни в поступках, ни в отношениях. Если бы они сразу ринулись в Европу, не выждав время, возможно, оба были уже мертвы. Вчера Ганнибал лишь облёк в словесную форму известное обоим правило. Но есть вещь, вынуждающая Ганнибала торопиться, и это — два билета в конверте на верхней полке. Уилл возвращается, когда он пьёт утренний кофе с вечерними круассанами от Аньес. Ганнибал не спрашивает, гулял ли Уилл один или с Жюли, а может, у того были свои особые дела, хоть Ганнибал и не может представить, какие. Он благодарен Уиллу за ответную услугу — молчание — и потому не расспрашивает его сам. Уилл проверяет внешней стороной ладони температуру кофейника и затем наполняет свою чашку. — Ты свободен в четверг? — абсолютно непринуждённо спрашивает Ганнибал, будто бы в Париже они занимаются ещё чем-либо, кроме бесцельной траты времени. Времени, которого наконец-то у них бесконечно много. — Как и в любой другой день, — пожимает плечами Уилл. — На вечер? — Нет, раннее утро. Ганнибал пытается скрыть свои мотивы, чтобы его предложение не звучало как вопрос: «Где же ты ходил в такую рань?», а может, и не особо пытается. Тем не менее Уилл заинтересован. — Ты знаешь, для тебя я могу передвинуть любые планы, — отвечает он со всем простодушием. — Значит, четверг. Сегодня понедельник, есть время купить билеты. — Ганнибал встречает вопросительный взгляд в глазах напротив. — Лувр, как ты и предлагал. Посетители, которые приобрели билеты заранее, могут воспользоваться отдельным входом, — это спасёт нас от неизбежных очередей и толпы. — Таинственная улыбка Моны Лизы — я вижу её прямо сейчас, даже не приближаясь к Пирамиде. Тебя так заводит мысль об особом входе только для элитных посетителей? Он и не ждал, что Уилл будет благодарить, — таким простым жестам не место в их отточенном мире, — но пошли́т он достаточно откровенно. Или высмеивает стремление Ганнибала быть особенным даже при входе в музей, открытый для широкой общественности? — Тебе следовало бы потратить сегодняшний вечер на пару лекций по истории искусств вместо привычных детективов. — Тон Ганнибала ставит его на место. — Не думай, что я буду твоим экскурсоводом, тем более что у меня нет желания задерживаться надолго в настолько многолюдном месте. — Не хочешь посетить ещё одно местечко перед экскурсией? — перехватывает инициативу Уилл. Он умеет заинтересовать. Умеет угадывать вопросы и желания Ганнибала ещё до того, как тот выразит их вслух. — То, куда ты наведывался сегодня? Уилл делает пару кратких движений головой из стороны в сторону, которые обозначают нечто вроде: «Зачем проговаривать очевидное?» — Нам нужно быть на месте без десяти восемь. Полагаю, мы справимся не дольше, чем за четверть часа, так что придём к пирамиде ещё до открытия. Ганнибала удивляет не план Уилла, а то, что он, выходит, уже давно интересовался графиком работы Лувра, это не был случайный порыв, не просто слова, сказанные на эмоциях. Интересно, какие планы ещё строит на него Уилл, о которых Ганнибал пока не знает? Мысли стремительно влекут Ганнибала в запретные зоны его разума, и он решительно возвращается в реальность — сам ведь недавно осуждал Уилла за пошлость.

***

И всё же Ганнибал не в состоянии удержаться от пошлых мыслей, когда видит Уилла… таким. Белая с тёмными разводами рубашка, верхние пуговицы которой он оставил расстёгнутыми, — Ганнибал не может припомнить, когда именно приобрёл Уиллу подобную, но вспоминает, что в момент покупки думал о том, насколько же идеально сочетается переменчивый рисунок с диким характером Уилла. Того Уилла, в которого он влюблён. Облегающие брюки из тёмной плотной ткани с узором, поверх — полурасстёгнутое двубортное пальто, Уилл привычно держит руки в карманах. Волосы уложены гелем и аккуратно зачёсаны назад, открывая шрам на лбу, но и этот шрам, и эта укладка кажутся Ганнибалу совершенством. Весь дерзкий вид Уилла, слишком вылизанный для раннего утра, словно говорит Ганнибалу: «Делай то, что пожелаю я, и я буду выполнять то, что захочешь ты». Ганнибал хочет этого настолько, что им даже необязательно идти сейчас в музей. Он не может отвести от него глаз на улице, он касается, гладит шею, скулы Уилла своим взглядом. Ганнибал жалеет, что не может прокричать на весь мир, каким совершенством он обладает. И даже слово «обладать» играет в его фантазии сотнями семантических оттенков. С одной из центральных улиц они сворачивают в ничем не примечательный двор. Уилл уверенно толкает деревянную дверь в одном из домов, граничащих с проезжей частью, и они попадают на неосвещённую лестницу. Такую же, как ту, на которой много лет назад Ганнибалу сделали просто ошеломительный минет, практически первый, если не считать одного крайне неудачного. Он чётко осознаёт, что момент, в который ему снесёт крышу, наступает прямо здесь и сейчас. Овладеть им, стоящим на коленях в пролёте между этажами, прижимая за затылок, и входить в тёплый, горячий рот. А может, и самому опуститься на колени, отсасывать ему просто так, ради собственного удовольствия, даже не будучи принуждаемым затягивающимся на шее ремнём. Как там Уилл сказал, это не займёт больше четверти часа? — Удивительно, зачем устанавливать бронированные двери в подъездах, если рядом можно найти держащуюся на одном крючке? Уилл останавливается у открытого окна, выходящего на проезжую часть. Оконный проём украшен снаружи небольшим декоративным полубалконом, и Ганнибал проводит рукой по запылённым перилам. — Мы вовремя, — сообщает Уилл, почему-то выглядывая на улицу вместо того, чтобы взглянуть на часы. Он протягивает Ганнибалу пачку сигарет. — Похоже, что я начал курить? — Наигранно-недоумевающий взгляд. — Или незавуалированная игра с фаллическими символами? — Нам нужно выглядеть скучающими, а не наблюдающими, — спокойно поясняет Уилл. — Или ты просто хочешь меня поддразнить? — Даже не помышлял об этом, как и о том, что ты однажды закуришь. — Конечно, для конспирации мы могли бы целоваться, но это событие для посторонних зрителей будет куда более запоминающимся. Ганнибал молча берёт сигарету из протянутой пачки. Он думает, что отсутствие поцелуев не мешает им выглядеть так, будто бы они курят после изматывающего секса. — Видишь? Ганнибал следует взглядом в направлении, в котором смотрит Уилл, и его внимание цепляется за женщину с пышно начёсанными кудрями. Меховой леопардового цвета полушубок, ярко-красные сапоги в тон сумки — её сложно не заметить. Если бы не возраст и не дороговизна меха, Ганнибал посчитал бы, что женщина спешит не на работу, а как раз возвращается с неё. При походке она слегка виляет пышными бёдрами, и это наверняка вызывает плотоядные взгляды проходящих мужчин. Ганнибал уверен, что и через четверть часа на улице можно будет уловить плотный, навязчивый запах её парфюма. Женщина прикладывает карточку к табло сигнализации, и затем входит в ювелирную лавку. — Смотри, что она делает, — комментирует Уилл. — Украшения с витрины упаковывает в верхний ящик стола, а украшения из ящика ставит на витрину. — Ночью на витрине стекло. Исключительно с целью безопасности, — продолжает его мысли Ганнибал, затягиваясь сигаретой и, на удивление, не закашливаясь. Интересно, смотрит ли Уилл на его губы? — У неё посменно работает три продавца, но открывает и закрывает магазин всегда сама хозяйка. С наибольшей вероятностью, ключ есть только у неё. Возможно, она оставляет его старшей, когда на выходных едет на виллу к любовнику. — Ты так давно ведёшь наблюдение, что уже знаешь любовника хозяйки? — подшучивает Ганнибал, решая про себя, что у такой женщины он явно не один. — О нет, не имел чести быть представленным ему. Это ты у нас по части парижской богемы. На минуту между ними повисает молчание. Ганнибал всё ещё смотрит в окно, но Уилла уже не интересует хозяйка ювелирного, флиртующая с ранним покупателем. Он упирается плечом в стену рядом с окном, и его взгляд вскользь проходит по Ганнибалу — не впиваясь в него, но задевая. Ганнибал стоит к нему боком, и Уилл может спокойно прочесть любую эмоцию на его лице, в то время как сам остаётся неуязвим. — Ты ведь именно этим занимаешься в антикварных магазинах? Уилл образец идеального следователя. Ганнибал думает, как он только ушёл с такой работы? Ах ну да, ради него же. Как же всё-таки он продумано подготовил сцену — время представления, декорации, спецэффекты. И этот лощёно-сексуальный наряд. Уилл не может не знать, как он выглядит в глазах Ганнибала. А потом вершина допроса — вопрос в лоб, чтобы подозреваемый раскололся. Пусть Уилл хороший инквизитор, но Ганнибал психолог не хуже его. — Я наблюдаю. Ты планируешь. Как же Уилл похож сейчас на него самого — он эмпатически вобрал в себя все привычки, чувства, мысли Ганнибала. Повадки. А теперь, словно умелый фокусник, достаёт их из кармана, когда хочет произвести впечатление. Идеальная осанка, стальной взгляд — Ганнибал безудержно влюблён в нечто большее, чем просто собственное отражение. — Я тоже наблюдаю, — сообщает Уилл. Он закрывает окно и направляется к лестнице, когда его останавливает голос Ганнибала. — Твой выбор ведь не случаен. Всё дело в этой женщине, Уилл? Сейчас у тебя повадки серийного убийцы, и она тебя зацепила, что-то в ней заговорило с тобой, вызвало желание её изменить. — Совершенно не мой типаж, ты же знаешь. Чем она способна меня зацепить? Он поправляет пальто и проходит мимо Ганнибала, вынужденного идти следом. Уилл не подтверждает, но и не опровергает его вопрос, как могло бы показаться стороннему наблюдателю. В одном их мысли совпали, и, за неимением других идей, сто́ит отталкиваться как раз от этого совпадения. Если Аньес по определению входит в типаж Уилла, то хозяйка лавки — полная её противоположность. На неё обращают внимание мужчины, которые сочли бы Аньес серой мышкой, но она никогда не зацепила бы Уилла. Разве что он хочет попрактиковать на ней обаяние своего нового костюма? Может, дело как раз именно в том, что она неприятна Уиллу, а, значит, в случае необходимости убить её не составит особого труда.

***

— У меня запланировано свидание с Никой Самофракийской. — Голос Уилла заставляет Ганнибала вынырнуть из пучины размышлений. — И сейчас я направляюсь к ней. Они действительно приходят заранее, ещё до открытия самого посещаемого музея мира. «Хочешь заставить меня ревновать?» — крутится на языке у Ганнибала. — Празднуешь победу? — произносит он вслух. — Это было бы слишком банально. И потом, между нами не может быть окончательной победы. Я не хочу, чтобы мы вообще соревновались. Уилл резко разворачивается и пронзает его взглядом. Властно. Вылизанный костюм и дерзкий взгляд — он победитель, поэтому может позволить себе жест милости. — Она стояла на отвесной скале над морем, её пьедестал изображал нос боевого корабля. Разве этого недостаточно для моей заочной влюблённости? Уилл действительно теряет от неё голову. Ганнибал наблюдает за его реакцией, пытается увидеть древнюю богиню его глазами. Развевающаяся на ветру одежда, неудержимое движение вперед — страсть, воплощённая в мраморе. Статуя размещена на пьедестале, люди поднимаются и опускаются по ступенькам, завороженно задирая головы. Уилл созерцает её так, будто бы перед его глазами раскачивается маятник, и он желает увидеть, какой она была двадцать три столетия назад. Ганнибал знает, что, вдыхая в неё жизнь, Уилл не старается восстановить её лицо — он восхищён мощью безликой стихии. Вокруг шумят посетители, но между ними двумя — молчание, эта тишина — только для них, и в открывшееся мгновение откровенности между ними проскальзывает понимание. Уилл ощущает себя именно так — свободным, открытым всем ветрам, на носу их корабля, плывущего в жаждущую неизвестность. Уилл чувствует крылья за собственными плечами, и Ганнибал осознаёт, что именно он — тот получеловек-полубог, подаривший Уиллу способность летать. Его же личный бог безлик — личность специального агента Уилла Грэма похоронена на официальной церемонии в Соединённых Штатах, а новый, вынырнувший из пучин океана Уилл является абсолютно иным существом. Диким, необузданным, прекрасным. Несмотря на штиль, установившийся между ними в последние месяцы, Ганнибал не обманывается — это временное затишье перед бурей, и он знает, на что способны бушующие всепоглощающие волны. Он любуется тёмными волнами волос Уилла, достаточно отросшими за это время, его профилем, проекцией его души, летящей на пьедестале. Уилл рад узнать от Ганнибала, что знаменитое полотно, выражающее революционный дух Франции, находится не в самом Лувре, а в его музее-спутнике в Лансе. Столь восхваляемую «Свободу на баррикадах» Уилл находит похабной и грязной, как и окружающих её мальчишек. Дым, оружие, мёртвые тела. «Я видел достаточно уродства», — говорит он. Интересно, Уилл всё ещё злится на слова про «колыбель революций», или на бездомных, атакующих супермаркеты вместо того, чтобы найти подходящую работу? Потная Франция с развевающимся флагом и выпавшей из платья грудью вызывает у него отторжение. «Не его типаж, как и ухоженная наманикюренная стерва», — решает Ганнибал. Две картины Вермеера, три — Караваджо. Ганнибал уверен, что последними Уилл восхитился, только зная о привязанности самого Ганнибала к этому художнику. Работы Гойи он назвал безликими и никак не мог вспомнить, почему же так хотел посмотреть вживую на картины именно этого художника, в то же время, как «Корабль дураков» Босха оправдал его ожидания. Если учесть, что коллекция картин Лувра насчитывает шесть тысяч полотен, двух с половиной часов им хватило просто чтобы пробежаться по верхам европейского искусства, не вспоминая о графике, статуэтках, а также многочисленных предметах искусства Древнего Востока и Египта. — Чтобы просмотреть всё, нам придётся посвятить этому занятию каждое утро в течении года жизни, — заявляет Уилл, изучая указатели в поисках выхода. — И да, большое спасибо, что не нагружал меня историей каждой отдельной картины. Может, ты это планировал в качестве наказания, но получилось действительно хорошо. Не то чтобы Ганнибал забыл свою угрозу, но причины его немногословности абсолютно иные. Во-первых, общение с искусством — процесс интимный, и Ганнибалу куда сильнее хочется насладиться теми эмоциями — когда глубокими, когда весьма обывательски-примитивными — возникающими на лице Уилла, чем давать самому указания, как нужно воспринимать или что видеть на том или ином полотне. Вторая причина давит своим неощутимым весом во внутреннем кармане пиджака. — Так и не взглянешь на работы да Винчи? — Комментарий Ганнибала соотносится с изучаемыми Уиллом указателями, половина из которых намекает, как быстрее добраться к знаменитой Джоконде. — Ради такого случая наказание можно отменить. — Как и твою осторожность? Перед жемчужиной музея, должно быть, толпы зевак. — Именно поэтому там самое безопасное место, — спокойно сообщает Ганнибал. — Тем более нам всё равно по пути. «Мадонна в гроте», «Святая Анна»… «Мону Лизу» они узнают действительно по собравшейся толпе, куда более красноречивой, чем любые указатели. Затеряться среди обывателей оказывается несложно, даже несмотря на их подчёркнуто-изысканный внешний вид на фоне рядовых хипстеров в кедах и парках и пожилых француженок с шляпками. — Сфумато, — произносит Ганнибал на самое ухо, придерживая Уилла под локоть. — Специальная техника, разработанная да Винчи. На основной свето-теневой рисунок, лишённый чётких контуров, накладываются тонкие слои красок — жидких, почти прозрачных. Этот приём смягчает очертания фигур, позволяет передать окутывающий их воздух, создавая градации оттенков и неуловимые переходы вибрирующего света. Именно сфумато создаёт влажный взгляд Джоконды, лёгкую как ветер улыбку, ни с чем не сравнимую ласкающую мягкость рук. Внимание Ганнибала окутывает Уилла тонкой аурой, невесомыми, ведущими прикосновениями подушечек пальцев — интимными ровно настолько, чтобы они не выдавали их собственную связь окружающему миру. Он вдыхает его аромат, и это — долгожданно. Не только созерцать приятную глазу картину, но и ощущать запах Уилла, смешанный с нотками туалетной воды, приобретённой ему Ганнибалом. — Да ты влюблён в эту картину, просто не подавал виду, — заговорчески подмигивает Уилл, когда они направляются к выходу из галереи. — Мона Лиза родом из Флоренции, это вызывает мои тёплые чувства к ней, — соглашается Ганнибал. — Хотя даже на сегодняшний день нет точных данных относительно года написания полотна. Леонардо обычно долго создавал свои картины — не просто выполнял заказ, а экспериментировал, пытаясь довести работу до совершенства. Возможно, заказчик просто не дождался завершённой картины, и она осталась с художником до момента его смерти. — Ей было приятно быть желанной? Чувствовать себя музой? Они выходят на улицу и вдыхают осенний воздух. Люди толпятся внутри пирамиды, словно на распродаже, и Ганнибал искренне рад, что они с Уиллом уже покидают это место. — На самом деле, касательно модели до сих пор нет достоверных данных, — продолжает он. — Слухи допускают самые невообразимые варианты — от жёсткой и воинственной Катерины Сфорца, «тигрицы из Форли», до Салаи — подмастерье и любовника самого Леонардо. Уилл думает, что вариант изображения своей могучей родственницы на великой картине да Винчи необычайно импонирует Ганнибалу, однако вслух произносит другое. — Любовника? — Он давится смешком. — Не зная тебя, я бы решил, что ты выдумываешь специально, чтобы понаблюдать за моей реакцией. Но полагаю, эту сенсацию выдумали наши озабоченные современники. — Даже в период Возрождения религиозная тематика поглощала любые проявления изобразительного искусства. Пытаясь отказаться от чувственности, ханжи добились эротизации самой религии. Когда да Винчи продемонстрировал широкой публике свою картину «Иоанн Креститель», одежда из верблюжьей шерсти и маленький крестик на груди были практически незаметны. Куда позже обнаружен эскиз к этому полотну, на котором у Предтечи ярко выражена и детально прорисована эрекция. — О боже, Ганнибал! — Уилл пытается не смеяться в голос, хотя вряд ли может кого-либо этим смутить. — Всё-таки замечательно, что ты не поведал мне истории всех остальных увиденных нами картин, а то моя жизнь явно бы никогда не стала прежней. Ганнибал останавливается напротив Пале Рояль. «Закурим?» — вертится у него на языке, но это только отсрочит разговор. — Я должен тебе рассказать кое-что, Уилл. — Ты рисовал меня в образе Иоанна Крестителя с эрекцией и крестиком на груди? — Настроение Уилла просто отличное — кажется, он забыл свои невысказанные обиды и подозрения. — Я даже не против, только не вешай рисунок в гостиной, а то Поль может неверно истолковать твои увлечения. — Я не привык докладывать кому-либо о своих действиях, а тем более оправдываться, — продолжает Ганнибал. — Да и ты тоже. Уилл ловит его серьёзный тон и немного напрягается, хоть и делает попытку не подавать виду. Ганнибал думает, что зря он затеял этот разговор, всё равно процентов на девяносто пять Уилл никогда бы не узнал об этом. Но в любом случае пусть лучше узнает всё от него сразу. — Не хочешь посетить представление в Пале Рояль в следующую среду? — По-моему, афиши несколько современны для твоих вкусов. Или подвох в другом? В чём тайна твоей улыбки с эффектом сфумато? Уилл разворачивается к нему и смотрит прямо в глаза. Они стоят близко друг к другу, и этот взгляд — снизу вверх, как в дешёвых романтических комедиях. Словно они вот-вот начнут целоваться на площади в центре Парижа. — У тебя уже лежит два билета в кармане, — внезапно сообщает Уилл. Ганнибал уверен, что он вычитал ответ непосредственно в глубине его глаз. — И если я не соглашусь, ты спокойно пойдёшь с кем-то другим, показательно высмеяв моё невежество? — Нет, если ты согласишься, мы сейчас зайдём в кассу театра, я сдам эти два билета и приобрету три. Ганнибал видит, как пламя вспыхивает в глазах напротив, но Уилл не позволяет огню вырваться наружу.

***

Они судорожно снимают друг с друга одежду спустя секунду после того, как Уилл поворачивает ключ во входной двери. Даже Ганнибала утомило длительное и чересчур вежливое прощание с Полем на лестничной клетке. Весь вечер возбуждение парило в воздухе между ними, мелькало в случайно брошенных взглядах, в словах, произнесённых на ушко, когда Ганнибал, едва задевая губами мочку, рассказывал Уиллу о традициях французского театра или пояснял события, происходившие на сцене. В одном опасения Ганнибала оправдались — в то время как они с Полем обсуждали игру актёров или спокойно болтали на светские темы, Уилл постоянно чувствовал себя третьим лишним. Он сдержанно-вежливо кивал в ответ на их рассуждения или дополнял беседу незначимыми комментариями. Тем не менее оделся Уилл весьма изысканно для данного мероприятия и старался вести себя максимально прилично, ничем не показывая собственной незаинтересованности и недовольства, если таковые и были где-то внутри. После того вспыхнувшего в глазах огня, Уилл не сказал ни одного резкого слова, и Ганнибал знает, каких усилий это ему стоило. Куда большее удивление вызывает тот факт, что Уилл сейчас впивается в него руками с не меньшим остервенением, чем сам Ганнибал. Он не думал, что Уилл так заведётся — то ли от торжественности вечернего мероприятия, то ли от самого того факта, что они наконец-то вышли в свет вместе. Одежды на них практически не остаётся, и они прижимаются друг к другу, стараясь как можно сильнее соприкоснуться кожей, постичь друг друга наибольшей площадью касаний. Они цепляются друг за друга губами и зубами, но не целуются, эти движения имеют куда больше общего со звериной яростью, чем с человеческой нежностью. Уилл показательно-призывающе запрокидывает голову, и Ганнибал старательно вылизывает его шею, подсознательно борясь с желанием оставить её всю в ярких засосах. Он чересчур захвачен происходящими событиями, чтобы продумывать, кто и когда сможет увидеть эти следы. Уилл стонет под ним даже слишком громко, чересчур показательно. Ганнибала всегда не устраивало, если он не мог объяснить себе причинно-следственную связь между событиями, и взявшееся из ниоткуда яростное влечение его притягивает и пугает одновременно. Почему у них уже пару недель не было близости? Ну если историю с ремнём можно назвать таковой в их извращённом мире. Но этот вечер традиционный даже чуть более чем следовало бы. Левой рукой Ганнибал тянет за тёмные кудри, открывая себе ещё больший доступ к шее, практически выламывая стоящего на носочках Уилла, в то же время другая его рука касается паха, сжимает яйца, ласкает член — жёстко, по-сухому. Уилл практически кричит, но это крик не боли — удовольствия. Неужели их так ограничивали мелкие разногласия в культурной программе? На пике экстаза музеи, лавки и театры кажутся сущим вздором, когда Ганнибалу даётся уникальная возможность быть единственным зрителем столь дикого удовольствия, выражающегося в стонах, резких движениях, сбитом дыхании. Наверняка, по негласному договору, Уилл ожидал, пока Ганнибал следующим проявит инициативу, а Ганнибал, в свою очередь, ждал, когда всё между ними пойдёт по правильному руслу, и наконец дождался того самого момента. Уилл достиг необходимой кондиции, как многолетнее вино, дождавшееся своего часа быть испитым. Ганнибал планирует открывать Уилла медленно, смакуя его аромат, каждую нотку его запаха и вкуса, наслаждаться им как самым драгоценным деликатесом. Он ловит себя на мысли, что даже сейчас не знает, будет ли у них сегодня полноценный секс или всё опять ограничится петтингом. Впрочем, устроит любой вариант, ведь им решительно некуда спешить, и это чудесно. На самом деле, Ганнибал так давно мечтал о подобном вечере, как сегодня: интересная театральная постановка, шампанское в приятной компании, и на десерт — страстный, податливый, желающий его Уилл. Он укладывает его животом на кровать, и тот вытягивается, опустив голову на сложенные руки. Уилла можно лепить как пластилин, он плавится под Ганнибалом словно воск, липнет к коже подобно горячему шоколаду. Невообразимое блаженство — чувствовать его отзывчивость на любое касание, ощущать, как каждый импульс, проникая сквозь кожу, возвращается к Ганнибалу в стократном размере. — Имбирь или корица? Первый запах резкий, согревающий, второй — пьянящий и игривый. Вместо ответа Уилла просто накрывает волной заливистого смеха. Где же он, интересно, успел так надраться? В фойе во время антракта Уилл пил то же шампанское, что и Ганнибал с Полем, может, лишь опрокинул гораздо больше бокалов, чем требовалось. Ганнибал не сомневается, что сила воли и тренированный виски организм позволили Уиллу не пьянеть или, во всяком случае, не подавать виду весь второй акт и дорогу домой. Тем более что активного участия в дискуссии абсолютно не требовалось, а умение вставлять одиночные фразы не слишком задевало расфокусированное сознание. Французский Уилла уже удовлетворителен для разговорного уровня, но ему всё ещё не хватает литературной лексики. Ганнибал знает, что даже если бы они с Полем общались на английском, вряд ли Уиллу было бы что добавить по теме. А вот сейчас он сорвался, и Ганнибал даже рад, что его энергия ушла в игривую сексуальность, а не в мрачные самокопания. Может, для счастья Уиллу хватает просто находиться рядом с ним, а восприятие тонкостей театрального искусства — мелочи, которые подлежат исправлению в будущем. — У тебя даже разные ароматы имеются, — говорит он смеясь. — Неужели ты думаешь, что «там» я настолько чувствителен? Ганнибал расценивает его интонацию как показную шлюховатость. Это слово упорно вертится у него на языке, и никак не выходит заменить его более приличным синонимом, ведь именно «шлюховатость» наиболее полно выражает нынешнее состояние Уилла. В другие моменты такая развязность могла бы оттолкнуть его симпатию, как отталкивала Ганнибала владелица ювелирного салона, за которой они наблюдали на прошлой неделе. Сейчас же Ганнибал тоже на взводе, и каждый громкий вздох Уилла, каждый его томный взгляд через плечо, только распаляют его желание и заводят сильнее. За воспоминаниями об ювелирном магазине тянутся воспоминания и о минете на лестнице, и Ганнибал невольно чувствует себя подростком, споившим симпатичную одноклассницу. Не то чтобы такие методы противоречили моральным установкам Ганнибала, просто он даже в подростковом возрасте считал их примитивными. Тем более что Уилл сам принял решение напиться, и ему уже давно не шестнадцать. Возьми его Ганнибал прямо сейчас даже против его воли, Уилл не счёл бы этот поступок чем-то противоречащим логике их отношений. Любое насилие более желанно, чем равнодушие. Ганнибал желает проверить, насколько далеко может зайти Уилл в своей развязности, и для этого отвешивает ему смачный шлепок. Уилл резким движением потирается о простынь, демонстрируя себя ещё более открыто. — Шикарная задница, — комментирует Ганнибал свои действия, и это звучит не просто не по-ганнибальски, а вообще как-то слишком по-гейски. Но Уилл только смеётся в ответ: — Ты что только сейчас заметил? — Возможно, я заметил уже достаточно давно, — возвращается Ганнибал к своему естественному тону. — А вот сообщить решил, лишь когда смог оценить тебя с правильного ракурса. Уилл опять потягивается, выпрямляя руки, и снова выгибается, подставляя задницу под новый удар. Но вместо шлепка следует только повторение вопроса: — Ты так и не ответил, какой аромат предпочитаешь — имбирь или корицу? — Пусть будет имбирь, люблю имбирный чай. Так это не слухи, он правда афродизиак? — Опусти руки. — Ганнибал выпрямляет их вдоль тела, поворачивая ладонями вверх, а потом берёт стоящую на полке баночку, и имбирное масло тонкой струйкой стекает по позвоночнику. — Ты собираешься трахать мою спину? — Уилл оборачивается с наигранным удивлением. Как же он вульгарен, как безнадёжно пьян, и Ганнибал уже готов отступить и после массажа просто уложить Уилла спать, но его собственное возбуждение не допускает подобных вариантов. — Ты сам прекрасно знаешь, куда именно я собираюсь тебя трахать, — невозмутимым тоном сообщает он на ухо и потом спокойно размазывает ароматическое масло по спине. Запахи наполняют комнату, и оба тонут в возбуждающих ароматах масла, смешанных с запахами их собственного возбуждения. Ганнибал думал, что спровоцировать Уилла на секс, тем более в нижней позиции будет довольно сложной задачей, даже невзирая на установившуюся между ними эмоциональную и тактильную близость. Всё-таки одно дело — принять в себе платонические чувства к мужчине, другое — позволить кому-то протолкнуться членом в собственную задницу. Если алкоголь и впрямь высвобождает искренние желания, то как долго, должно быть, сам Уилл ждал подобного момента. Хотя в случае Уилла — Ганнибал, как психиатр, всё меньше сомневается в этом — чаще высвобождаются подсознательные страхи и суицидальные желания. Уилл желает его так отчаянно, потому что всё ещё ненавидит себя с той же силой. Как заставить поверить его, что в его насилии по отношению к Уиллу столько же любви, сколько сам Уилл вкладывал недавно в многочисленные удары ремнём? — Как хорошо. Дьявол, до чего же хорошо, — стонет Уилл, когда Ганнибал с силой разминает его плечи, избавляя от усталости и скованности. Ранее Ганнибал массировал Уиллу плечо, но только раненое и исключительно в медицинских целях. Наверное, ещё в те моменты на уровне подкорки они осознавали, что в этих действиях есть нечто запретное, но тогда было не до этого. Приобретённые массажные масла могли служить отличным поводом для того, чтобы перейти в телесную близость, а сейчас Уилл весь его — обнажённый, извивающийся, постанывающий, но Ганнибал не спешит этим воспользоваться. Возможно, он думает, что удовольствие будет слаще, если им обоим дойти до предела своего желания, а потом сходу войти в дрожащую плоть. Но скорее всего, садистские нотки его характера берут верх, и Ганнибал склонен мучать свою жертву как можно дольше, пока Уилл сам не завопит о пощаде, пока сам не будет умолять его трахнуть. Такая картинка в его голове была слишком смелой для повседневной реальности, но не для извивающегося в его руках Уилла, кажется, готового согласиться на любую гнусность от своего мучителя. Масло растекается по пояснице, мажет редкие волоски, и всё, что происходит дальше, — не гнусно. Это естественно. Один палец, второй, третий. Он же доктор — ему не потеряться в простой физиологии человеческого тела. А Уилл издаёт совершенно умопомрачительные звуки. — Больно? — спрашивает он с чисто врачебной интонацией. — Дискомфортно, но окей, — отвечает Уилл голосом послушного пациента. Все ещё легко массируя одной рукой мышцы на плечах Уилла, Ганнибал ощущает, как его мышцы совершенно в другом месте расслабляются вокруг скользящих пальцев. Ещё немного — и Уилл уже сам насаживается на них, не без удовольствия потираясь членом о простынь. Ганнибал побаивается, что Уилл преждевременно кончит, но тот слишком пьян, чтобы это произошло непроизвольно. — Молодец, мой хороший мальчик. Уилл уже давно не мальчик и совсем не уверен, что хоть когда-то был хорошим, но эти слова, наполненные нежностью, ощущаются самыми правильными, абсолютно не кажутся неуместными. Ганнибал ведь помнит, как называл Беделию своей маленькой девочкой, а разница в возрасте у них была даже меньше, чем с Уиллом. Он полулежит с ним рядом, полунависает своим телом, недвусмысленно упираясь болезненной эрекцией в ягодицу. — Остановись, — резко выдыхает Уилл, и Ганнибал прекращает движения. Он тяжело дышит, ожидая, пока Уилл переведёт дух. — Нет, прекрати вообще. — И ему приходится выскользнуть из тёплого желанного тела. Ганнибал перекатывается на бок и увлекает за собой Уилла, пытающегося скрыть лицо в подушках. Самое внезапное — обнаружить, что Уилл почти что рыдает, содрогаясь от беззвучных всхлипываний. Что именно его ранило? Ганнибал же был предельно нежен и аккуратен… Это действие алкоголя или вскрытый шрам забытой психологической травмы? — Если не хочешь секса вообще или только в пассивной позиции… — начинает Ганнибал. — Замолчи, — резко прерывает его Уилл. Тело в его руках, пахнущее шампанским и имбирём, такое тёплое, такое бесценное. Ганнибал совершенно точно не собирается от него отказываться, но сейчас самое время разобраться, в чём дело, и он вопросительно заглядывает в чужие глаза. Уилл отводит взгляд. Нужно попытаться остановить хотя бы дрожь. — Я не... не знаю, как объяснить, но ты... должен понять, — наконец начинает Уилл срывающимся голосом. — Ты всегда применял насилие по отношению ко мне, и, судя по тому, что я до сих пор здесь, мне это нравилось. Ганнибал ощущает, как тяжело ему даются слова, и ждёт, пока Уилл выплеснет всё. Он знает — это не осуждение, а констатация факта. — Несмотря на стыд в самом начале, мне было определённо проще в прошлый раз — когда ты указывал, что и как следует делать. Когда давал простые, объяснимые команды. Сейчас же всё добровольно, и это сложно принять. «Так сложно, что ты решил напиться, чтобы не чувствовать собственного сопротивления?» — вертится на языке у Ганнибала. — Чувствуешь ответственность за то, что происходит между нами? — спрашивает он настолько спокойным голосом, будто бы они опять на сеансе психоанализа, а не лежат прижавшись, словно вложенные друг в друга чайные ложечки. — Я сознательно хочу быть с тобой, — отвечает Уилл, наконец поворачивая к нему голову. Его глаза покраснели, но слёз не видно. Он кажется чересчур серьёзным. — Быть с тобой здесь. В Париже. В этой постели. — Но твоё подсознание кричит «нет»? Твоё подсознание выталкивает, отторгает желание здесь находиться, укутывая тебя смогом твоих обязанностей из бывшей жизни, понятий того, что есть правильно, а что — неприемлемо и грязно? Ты говорил мне, что отказался от добра и зла ради бихевиоризма, но ты никогда не откажешься от своей внутренней морали. — Дёрнув за волосы грубо, но достаточно уверенно, Ганнибал разворачивает его лицо к себе. — Слышишь меня? Я не хочу, чтобы ты от неё отказывался. Человек без морали — жалкое животное, и это не ты. Просто наша мораль отличается от представления о ней большинства. Всегда отличалась, всегда будет. — Я не считаю аморальным ничего из того, что мы делаем здесь — с тобой, в Париже, в наших новых жизнях. — Твоё внутреннее «я» считает, та его часть, которую ты не задушишь, не выключишь насильно. Позволь мне поговорить с ней. Уилл пьян, Уилл загнан и напуган — даже не прикасаясь рукой к его груди, Ганнибал слышит, как громко бьётся его сердце. Явно сейчас не до гипноза и сеансов психоанализа, да и состояние у них обоих неподходящее. Настолько неподходящее, что они оба, полувозбуждённые, валяются в перепачканной массажным маслом постели. — Ты садист, ты хочешь подчинить меня полностью, не оставить мне ничего моего, ни одной комнаты моего собственного дворца — проникнуть везде и овладеть каждой моей мыслью, каждой моей частью, в анатомическом и метафизическом плане. Каждой фантазией, каждым желанием, каждым вздохом — заместить это всё собой, стереть из моего сознания всё, что тобой не является. — Мне не интересно иметь домашнего питомца, Уилл. Я хочу тебя. Полностью, целостным. Все части тебя в полной комплектации. Ты прав, я привык к подчинению, привык слышать «да» в постели, но здесь и сейчас я хочу услышать твоё «нет». — «Нет»? — Уилл хмыкает, не понимая, к чему идёт их виртуозно-запутанный разговор. У них ничего не бывает просто. Ничто и никогда не будет просто так. — Я хочу, чтобы ты отпустил свое подсознание, позволил ему отрицать меня. — В то время, как ты будешь уничтожать, вытряхивать из меня эту часть? Вытрахивать. Ты всегда говоришь «я хочу», а я должен поступать именно так? Ганнибала забавляют его противоречия — Уилл хочет то свободы, то состояния, в котором кто-то другой, более сильный и опытный, будет решать всё за него. Ганнибал знает, что может подарить Уиллу оба состояния, и сейчас — именно второе. — Ты просто смешон, — сообщает он, вместо того чтобы раскладывать по полочкам всю эту околесицу. Тем более что Уилл в его состоянии способен лишь подчиняться, утратив всякую сопротивляемость к длительным спорам. — До чего же смешон, — продолжает, укладывая его опять на живот и заводя руки за спину. Да, именно так, как в прошлый раз их держал сам Уилл — Ганнибал не привык изменять собственным привычкам. Кроме одной. Он склоняется над самым ухом, задевая губами хрящ и сладко пахнущие кудри: — Я хочу услышать твоё «нет». — Только без травм, пожалуйста. — Последнее, на что оказывается способен Уилл до того, как они начинают. Ганнибал с силой вжимает его голову в подушку, позволяя дышать и говорить, но целиком ограничивая движения. Он пристраивает свой член между скользких бёдер под собой, но не планирует входить. Не потому, что боится поранить уже расслабленное и разработанное тело, не из-за того, что считает Уилла недостойным причиняемой боли, а потому, что такой секс кажется недостойным их обоих — пьяный, почти насильственный, странный, дикий. — Ты считаешь секс между нами противоестественным? Ганнибал сильнее сжимает его руки и плотнее прижимается к Уиллу бёдрами, то с силой толкаясь между его ног, то почти выскальзывая и выразительно шлёпая членом по ягодицам. — Да, я считаю противоестественным, когда меня пытаются трахнуть в задницу. Блять, я никогда этого не делал и вряд ли соберусь сделать в ближайшем будущем. — Поэтому ты сегодня напился? Уилла грубо хватают за голову, тянут за волосы. Он заслужил за своё недостойное поведение. Да нет, чёрт, он просто этого хочет, они оба этого хотят. Как Ганнибалу подобные действия доставляют наслаждение собственной властью, точно так же Уиллу — удовольствие от полного бездействия, подчинения чужой воле. — Да, исключительно ради того, чтобы отдаться тебе как можно быстрее и выбросить всё из головы. От Уилла всё ещё веет остаточным запахом дорогого алкоголя. И дорогого геля для волос, приобретённого опять-таки Ганнибалом. Возможно, стоит сменить аромат, чтобы эти запахи — шампанского, геля, имбиря — больше никогда не ассоциировались с сеансом неудачного секса? — Глупая затея, Уилл. Ты же прекрасно знал, что при таком раскладе всё сегодняшним сексом не ограничится. — Ты не сексуальный маньяк, ты грёбанный исследователь. Ты потеряешь интерес, как только получишь желаемое. Нет, Уилл не прав, он не потеряет интерес. Ганнибал думает оставить запах геля, да и имбирного масла тоже. Теперь каждый раз он будет заводиться с нуля, вспоминая всю беззащитность Уилла — томного, почти рыдающего, с плотно сдвинутыми ногами, под тяжестью своего тела. — Я потерял к тебе интерес за последние месяцы? — Да, ты постоянно шляешься с какими-то странными личностями, вроде Поля, его больного профессора или дружка-журналиста. Может, это им следует трахнуть тебя в задницу? Я-то явно не из твоего круга общения. Вот теперь уже точно заслужил. Ганнибал почти задевает членом его вход, они оба скользкие — чуть толкнуться, и Уилл может попрощаться со своей затянувшейся девственностью. — Проецируешь на других собственные желания, Уилл? Ты хочешь поиметь меня, но сейчас я со всей силой вжимаю тебя в кровать, а ты даже не можешь оказать должного сопротивления? Уилл не сопротивляется, как того хотел Ганнибал. Уилл отдаётся с полнотой и безучастностью портовой шлюхи. Какое заезженное выражение, но разве у всех мужчин не встаёт на один и тот же образ — вечной доступности и запретности одновременно? Уилл так доступен, так соблазнительно открыт для него. И при этом так невообразимо далёк, как мириады вселенных, свет которых их никогда не успеет достигнуть при жизни. — Мне похуй, делай, что хочешь. Я не собираюсь становиться частью твоего нового выступления. Чёрт, я ненавижу спектакли, твой вечный театр одного актера. Как я могу верить, когда ты мне говоришь правду, когда нет? — Истина в том, что сейчас ты ничего не контролируешь. Я сейчас могу войти в тебя полностью, и ты никак не сможешь сопротивляться, за исключением твоего яростного «Нет!» Он намеренно делает больно, хочет заставить Уилла застонать, завопить, задрожать не только от удовольствия, но и от не поддающейся подавлению боли. Не сейчас, пожалуйста, не сейчас. Пусть они ранят друг друга физически и словами, но не переходят черту, стоит лишь переступить эту тонкую грань, и всё будет сломано. — Ты желаешь получить от меня «нет», а получишь «мне похуй», потому что мне действительно похуй, что ты сейчас сделаешь со мной. Это мешает твоему крутому плану изнасилования. Тебе так нравится насиловать меня, что ты отдал бы меня толпе парней и наслаждался тем, как они будут иметь меня по кругу. Ганнибал кончает между его бёдер, а Уилл всё равно не кончит, пока не протрезвеет. Тёплое, скользкое, беспомощное тело под ним. В глубине души Ганнибал благодарен, что Уилл касался только тем секса, не упоминая убийств и прочих садомазохистских развлечений, в которых, как он ожидал, тот будет его обвинять. Значит, он принял эту часть Ганнибала, но всё ещё не может принять то, что они могут заниматься сексом? Последнее кажется наимельчайшей и абсолютно легко решаемой из всех их проблем. — Спи, — командует он Уиллу, предполагая, что в таком состоянии ему не нужны чужие указания. Но Уилл на автомате говорит «Спасибо» и тонет в чёрной мути снов. Потрясающе, как работает его психика, как поддаётся влиянию — в таком состоянии даже для того, чтобы уснуть, ему требуется чужое разрешение. Сначала Ганнибал думает сходить в душ, но какая разница, если ему придётся спать в одной постели с грязным, потным, скользким и в придачу ко всему безнадёжно пьяным Уиллом? Ганнибал в последнее время так расслабился рядом с ним, даже отказался от привычки ежедневного бритья, доказывая самому себе, что отросшая борода — это не более чем отличная маскировка в бегах, ведь люди привыкли видеть на экранах его лицо без единой лишней волосинки. Таким образом, Ганнибал просто падает на постель, стараясь очистить мысли от всех неурядиц сегодняшнего дня. Самое большее, на что его хватает — это накрыть их обоих свежей простыней. Он даже не заправляет одеяло — просто бросает его поверх простыни, а саму простынь — сверху что-то сонно повякивающего Уилла. Идиллия, ну просто слов нет.