Прелюдии

— Я убил человека. Подобно школьнику, получившему «неудовлетворительно» на экзамене, Ганнибал выпаливает всё сразу, не давая себе времени на утончённый обман. Больше никакой лжи и недомолвок, они и так их завели слишком далеко. Завели их планировавшиеся стать искренними и открытыми отношения абсолютно в другую степь. На его одежде нет следов, а на лице — побоев, Уилл никак не может догадаться, что произошло. Кроме запаха угрозы/охоты/возбуждения, но он не чувствителен к запахам настолько, как сам Ганнибал. Снова пять процентов подозрений на девяносто пять процентов неведения, но Ганнибал не хочет оставить подозрениям шанса. Уилл лежит в домашней одежде, запрокинув ноги на подлокотник дивана и откинувшись головой на подушку, лежащую на другом подлокотнике. Должно быть, на планшете очередной детектив с заурядными героями и скучной интригой. Почти как их совместная жизнь сейчас. На часах полвторого, достаточно поздно для семейного ужина, но Ганнибал знает, что на кухне стоит его порция. Почему он вдруг начал играть в задушевные разговоры, вместо того, чтобы кивнуть Уиллу «Bon soir» и поужинать перед расслабляющей ванной? Лишил себя долгожданного домашнего уюта и тёплых объятий во сне. Они засыпают порознь, но среди ночи всегда скатываются в кокон. Всю дорогу домой Ганнибал был спокоен, как, в общем-то, и всегда после убийств — запланированных или случайных. В голове играли привычные симфонии. Он пришёл к решению рассказать Уиллу всё, как только его мотоцикл пересёк черту пригорода Парижа. Ожидая ярость или обиду, его тем не менее встречает пустое равнодушие. Музыка сменяется гнетущей тишиной. Уилл даже не считает нужным отложить планшет в сторону. — Ты поужинаешь? Ганнибал чувствует, как его глаза вспыхивают яростью точно так же, как тогда разгневался Уилл, но он не может объяснить причину собственной злости. Он так долго боролся за то, чтобы Уилл его принял, и теперь сам отвергает это принятие? Нет уж, не получится уйти от разговора, словно Ганнибал просто заляпал куртку дорожной грязью, а Уилл столь же спокойно посоветовал отдать её в химчистку. — Это была вынужденная мера. Кассир круглосуточного магазина в окрестностях Парижа, на трассе. Когда он пробивал товары, что-то в его лице неуловимо изменилось, он знал, и я понял, что он знает. Его обманул звук отъезжающего мотоцикла, он не стал бы звонить в самом супермаркете или подсобке, чтобы не поднимать шума. Я задушил его руками в перчатках, как только он вышел на улицу, забрал бумажник и мобильный. Ошибки не было — он набирал «17». Голос Уилла не меняется, и это куда более невыносимо, чем ссора. Но открытого конфликта не намечается, неужто сам Ганнибал себе надумал? Такой осмотрительный в окружающем мире, он так беспомощен, снимая броню. Как при въезде в Париж он решил открыться, отказаться от лжи, так и переступая порог их квартиры, отказывается от сопротивления и оправданий. — Посмотри завтра новости, — заботливо наставляет Уилл. Не слишком приторно-слащаво, скорее тем тоном, которым говорит брат, отец, любимый человек. — Больше ничего не скажешь? Ганнибал стоит к нему боком, отзеркаливая позу Уилла. Так он выглядит таким же полноправным участником беседы, уже не провинившимся ребёнком, но обвиняющим. Защита — лучшее нападение, и сейчас его обвинение — равнодушие близкого человека. Ганнибал и сам не понимает, почему настолько накрутил себя. Он так ждёт взрыва, кульминации сегодняшнего музыкального произведения, что когда взрыв не происходит, жажда разрядки вместо того, чтобы поутихнуть, нарастает подобно снежному кому. Ганнибал презирает импульсивность, излишнюю эмоциональность, и отмотать бы плёнку на пятнадцать минут раньше… но он поступил бы точно так же. «Вам так не хватает обоюдной ненависти и настоящих интриг, что ты создаешь надуманные поводы для ссор? Живётся слишком скучно?» Отступать уже поздно. Уилл неторопливо откладывает в сторону планшет и садится на диване, опуская ноги. — Спасибо за смс, что сегодня задерживаешься. Вежливо с твоей стороны подумать о том, чтобы я не волновался за твою безопасность. В интонации, с которой сказаны эти слова, Ганнибал не улавливает насмешки или укора. Спокойная, ровная музыка. Штиль. Уилл действительно волнуется за него, как и полагается поступать членам одной семьи. Он предлагает проверить новости на всякий случай, он благодарен за смс. Ганнибал знает, что Уилл согласился бы сорваться с места и покинуть Париж сегодня вечером, если бы только Ганнибал попросил его. Но Ганнибал слишком подвержен паранойе, чтобы просто поверить Уиллу, слишком горд, чтобы сказать простое «Спасибо» и закончить разговор. — Ты думаешь, я сейчас буду бросаться фразами вроде: «Ай-ай-ай, ты был плохим мальчиком, Ганнибал. Не делай так больше»? Или устрою допрос с пристрастием, где взрослый, вполне разумный и самостоятельный человек проводит каждую минуту своего времени? А может, начну погружаться в твоё сознание, чтобы это выведать? — Я просто хочу обсудить всё сейчас, чтобы потом это не вылилось в ту или иную причудливую форму. Ганнибал делает вид, что это Уилл бесится, а он сам предельно спокоен. Удачно проецирует, он даже сам невольно восхитился бы собой со стороны, если бы не осознание, что он своими руками сознательно портит, а не улучшает их отношения. Трогает языком расшатывающийся зуб. Легко утешить себя мыслью, что это просто очередной тест для Уилла — как тот отреагирует. — Если ты захочешь рассказать мне, я выслушаю. Раз уж мы разговариваем, как взрослые люди. — Уилл опять возвращается к спокойному, выверенному тону. — Но я не буду тебя принуждать. Пожалуй, тебе интересно, какие я составил выводы в своей голове? Так сказать, увидеть мой позабытый талант профайлера в действии. Так вот, очевидно, что ты не поехал за город только ради того, чтобы отовариться в супермаркете на шоссе. И логично, что происшествие с кассиром не связано с основным делом, а только отвлекло тебя. Поэтому, возможно, тебе придется завтра завершить недоделанную работу. Ганнибал не может определиться, проиграл он или выиграл. Выиграл — потому что Уилл так хладнокровно реагирует на вещи, с которыми бы не смог мириться раньше. Проиграл — потому что вместо спокойствия чувствует, как зреет гнойник. Что, если однажды таким же спокойным, ровным голосом Уилл сообщит ему, что не готов делить кров и постель с серийным убийцей, просто закроет дверь и уйдёт в неизвестность? — Тебе так важно, чтобы я был собственником? — продолжает он. Они словно поменялись ролями, и теперь очередь Уилла играть в заботливого и всепонимающего дядю-психотерапевта. Это вертится на языке едкой шипучкой и выскальзывает изо рта Ганнибала раньше, чем он успевает осознать последствия своих слов: — У тебя же даже не встанет, если тебе не прикажут. Отчётливо слышен гром барабанов. Молодец, Ганнибал, добился своего? Только недавно рассуждал, как долго тебе придётся ожидать благосклонности Уилла, а потом взял и своими же руками всё испортил? Нет, не просто испортил, а перечеркал чёрными маркерами картину эпохи Возрождения. Конечно, реставрационные работы могут всё исправить, но каждая рана, которую они наносят друг другу, калечит слишком сильно, чтобы не оставлять рубцов. Акты экстремальной жестокости требуют сопереживания высокого уровня, именно поэтому насилие выходит у них так легко. Их взаимопонимание не тушит жестокости между ними, только разжигает её сильнее. — Ложись на диван. Только предварительно оставь пальто в гардеробной. Что, опять иссечёт его ремнём? Думает, что Ганнибалу настолько понравилось, что он просит продолжения? В их мире любое насилие слаще равнодушия, но, только возвращаясь в гостиную и встречаясь с выжидающим взглядом Уилла, Ганнибал понимает, что желает акта любви куда сильнее, чем акта насилия. Желание ссоры было сублимацией сексуального желания, проекцией единственного непрекращающегося страха, что, имея документы и деньги, в один прекрасный день Уилл уйдёт. А Ганнибал так хочет услышать симфонию, исполненную только для него: громкие признания в любви, обещания, что они всегда будут вместе, что никакие убийства и конфликты их не разъединят. Пусть не настолько прямо и слезливо, но достаточно убедительно. Если Уилл говорил то же самое убедительно, почему это не удовлетворило Ганнибала? Как после череды предательств и измен поверить, что у них всё может быть по-настоящему, что это не очередной любительский спектакль, в котором Уилл разыгрывает любовь к нему, чтобы подобраться ближе и причинить боль? Уилл опускает его спиной на диван: мягко, аккуратно, но уверенно. Как психотерапевт на кушетку. Ганнибал очередной раз прокручивает в голове, как же Уилл, подобно губке, вбирает в себя не просто его фразы или привычки, а впитывает его самого. Что случится, когда Уилл полностью превратится в него, вобрав всё содержимое Ганнибала, выпив его до капли, оставив его даже не опустошённым, а попросту пустым, оболочкой без содержимого? Когда-то он уже прокручивал эти мысли, любуясь жестокостью Уилла, тогда он стоял у открытого окна и невинно рассуждал об ограблении и убийстве. Уилл устраивается на его бёдрах, упираясь одним коленом в подушки дивана, а вторую ногу оставив на полу, чтобы держать равновесие. Склоняется — и они оказываются лицом к лицу. Уилл не целует, не наслаждается его дыханием. Уилл наблюдает. Он делает в точности то, что обожает делать сам Ганнибал. Пару дюймов вперёд, и столько же назад. Ткань к ткани, а кажется горячее, чем тело к телу. Уилл будет издеваться, но Уилл его хочет, и это главное. Пусть Уилл играет на нём свою мелодию. Ещё одна фрикция, потом снова перерыв. Ганнибал сдерживает себя, чтобы не толкнуться вверх, чтобы не сжать бёдра Уилла и не насадить его на себя, несмотря на слои одежды между ними. Уилл желает не только его, он жаждет увидеть похоть в чужих зрачках, а Ганнибал собирает остатки самоконтроля, чтобы его лицо оставалось непроницаемым. — Будет удобнее, если мы сядем. — Ганнибал, я не давал тебе слова. Тем не менее против перемещения Уилл не протестует, одним плавным движением они меняют позу, и Ганнибал оказывается заперт между спинкой дивана и горячим телом Уилла. Колени Уилла сжимают его бёдра, и, на фоне недавних касаний, между ними — мучительное расстояние. На сей раз это не продумано, поскольку Уилл быстро осознаёт свою ошибку и, заставив Ганнибал приподняться, бережно тянет его корпус на себя, ровно до того момента, чтобы удобно устроиться прямо поверх его эрекции. Ганнибал даже не способен осознать мгновение, когда его накрыло возбуждением, точнее, когда эмоциональная заведённость перетекла в физическую. Уилл расставляет ноги максимально широко, а руками обводит шею Ганнибала, цепляясь при этом не за его плечи, а за диван. Первые полдюжины фрикций он сосредоточенно смотрит Ганнибалу в глаза, потом наслаждение берёт верх над инстинктом (ис)следователя, и Уилл опускает веки. Эта роль переходит к Ганнибалу. Уже не стесняясь, он наблюдает за эмоциями Уилла, которые тот и не планирует скрывать. Нескрываемое удовольствие. Терпкое наслаждение от собственного и чужого возбуждения, сладость безграничной власти. Подрагивающая мимика и негромкие стоны из приоткрытых губ. Идеальное звучание. Созвучие. На ощупь Уилл ловит его пальцы и захватывает два ртом. Он не сосёт их специально, но при каждом движении вверх-вниз они чуть-чуть выскальзывают, а потом снова погружаются, цепляя недавно обрезанными ногтями тёплое, скользкое нёбо. Ганнибалу мало быть наблюдателем, его исследовательский интерес не меньше, чем интерес Уилла. Точнее, именно Уилл впитал от него этот дар или вредную привычку. — Зачем ты используешь свой шанс на то, что я и так сделаю в свою очередь? — Пожалуйста, заткнись, потому что пока я вежливо прошу тебя об этом. Не хочется тратить наше время на поиски скотча. Ганнибалу важен не ответ, а сама реакция на вопрос, и он получает желаемое. Прежде он никому не позволил бы так с собой обращаться, но Уилл находится с ним именно здесь и сейчас, потому что для Уилла такое поведение допустимо. Ганнибал думает, что это он позволяет Уиллу подобные вольности, но с каждой фрикцией его уверенность слабеет. — Прикасайся ко мне. «Прикасайся не потому что ты этого хочешь, а потому что я этого хочу», — продолжает за него Ганнибал, и это ответ на его предыдущий вопрос. Удовольствие смаковать неразбавленное желание Уилла — стоит ли оно зелёной карты на такое самоуправство? Ганнибал всегда хотел разбудить в Уилле жажду — крови, страсти, желания жить и получать от жизни всё. Мог ли он предположить, что Уилл будет пить его же жизненные силы? Руки Ганнибала ещё не согрелись от мороза сегодняшней ночи, и когда он скользит под вязаный джемпер, Уилла слегка передёргивает. Он невольно вздрагивает, но не замедляет ритм, прижимаясь ещё ближе, ещё плотнее. Короткими, но пока не отшлифованными ногтями Ганнибал оставляет несколько неровных полос на спине Уилла. Он вдавливает пальцы достаточно сильно, а Уилл только убыстряет темп. Ганнибал не может уловить тот конкретный момент, когда тихие стоны переходят в откровенно томные крики, музыка взрывается, достигает экстаза. Интересно, их в этот момент слышат соседи? Просто касаний Уиллу мало, и он снимает свои домашние брюки вместе с бельём, оказываясь поверх Ганнибала только в джемпере и носках. «Ну просто гей-порно во всей красе», — первая мысль, которая приходит Ганнибалу в голову. Быть может, Уилл стесняется шрамов? Не хочет, чтобы в минуты близости они напоминали о месяцах расставания? И новое провокационное желание — погладить их сейчас, именно тот самый шрам на животе. Нет-нет, хватит уже на сегодня экспериментов, особенно в момент, когда они оба так уязвимы. Ганнибала накрывает осознание, что одним неуместным словом или движением сломать их близость сейчас гораздо проще, чем в самом начале. — Дрочи мне, — командует Уилл. — И вставь пальцы. Одной рукой Ганнибал накрывает член Уилла, другой скользит внутрь. Сразу два проникают так легко, Уилл практически на пике возбуждения. Он командует, и при этом так податлив, он отдаётся и овладевает одновременно. Пикантность ситуации сводит с ума, и уже не важно, кто ведёт, когда им обоим чертовски приятно. Ганнибал желает вцепиться зубами в шею, то нежное место, где она плавно перетекает в плечо. Но с Уилла сейчас и вправду станется покинуть натраханное место и отправиться в киоск за скотчем, потому что Ганнибал определённо не скажет, где его можно найти у них дома. — Ещё один, — говорит Уилл на взводе. — Ещё. Сейчас в нём спокойно разгуливает целых четыре пальца, и Ганнибал удивлён, что вводит их прямо по самые костяшки, практически не встречая сопротивления. Уилла так заводит…. власть? Интересно, что включает программа на вечер, или мучитель ещё и сам не определился с планами? Может, стоит помочь ему в этом вопросе… Ганнибал определённо сильнее, а Уилл уже так разработан, чего стоит просто завалить его на пол одним резким движением и таким же быстрым движением войти в него на полную длину? Овладеть им решительно и жёстко, не оставляя шанса даже задуматься о сопротивлении, кончить вглубь его тела, ощутив восхитительно острый оргазм? — Давай-давай… работай… дрянь! Сильнее… оттрахай меня… выеби своим пальцами… Опять эта дикая привычка подстёгивать самого себя словами. Ведь все его пошлости, сказанные под влиянием алкоголя, они для Уилла такой же афродизиак, как для Ганнибала — аромамасла. Но всё равно невозможно смириться с этой кошмарной вульгарностью. Уилл возмутительно груб, он действительно заслуживает оказаться сейчас распластанным на полу, и с каждым движением тереться щекой о жёсткую щетину ковра. Заслуживает быть униженным, растоптанным, заполненным спермой. Отчаянно мечтать о разрядке и не получить её. Ганнибала накрывает осознанием в тот момент, когда чистоту его рубашки портит вязкая сперма. Финальные аккорды. Правильное питание приносит свои плоды — и Уилл пахнет изумительно, но это не отменяет того факта, что его, Ганнибала, элементарно использовали. Уилл переводит дыхание и, как ни в чём не бывало, встаёт с его коленей. — Я в душ, потом спать, — заявляет он и, сгребая в охапку лежащие на полу вещи, направляется в сторону ванной комнаты. Уилл не упустил свой шанс. Прислушиваясь к шуму воды в душевой, Ганнибал думает, что его только что нагло поимели, хоть пять минут назад он рассчитывал завалить этого самоуверенного гада на пол. Поимели, не удосужившись даже расстегнуть его брюки. Когда шум затихает, а шаги направляются в сторону гардеробной, Ганнибал разрешает себе встать. Придётся мастурбировать в ванной, вдыхая вязкий запах Уилла, и представляя, как распластывает его на полу, а от частых толчков его колени царапаются о ворсинки ковра. Ганнибал будет ласкать себя, мечтая о том, как когда-нибудь Уилл воспользуется им снова.

***

Солнце пробивается через плотные шторы, значит, утро уже позднее. Он просыпается один и желает, чтобы Уилл опять шпионил за ювелирным или выгуливал Жюли. Абсолютно не хочется встречаться с ним взглядами, и Ганнибал думает, что в прошлый раз, после театра, возможно, Уилл ощущал нечто подобное. Взгляд скользит по лепному потолку, а Ганнибал так и не может дать название такому понятному и ощутимому чувству. Кажется, что всё хорошо, и по всем законам жанра необходимо быть счастливым, но счастье как-то не прилипает к нему, отклеивается. Его состояние — как оргазм, после которого мерзко, а не приятно. Необходимо погрузиться в болотную жижу, чтобы выплыть в чистом океане или же напротив воспользоваться лодкой и никогда не ощутить прелесть ласкающих волн на своём теле. Бегство. Они с Уиллом убежали, скрылись от мира, прошли через царство мёртвых, вынырнув в роскошной квартире в Париже. Теперь в их игре настал черёд скрываться друг от друга — как далеко они зайдут в притворстве, и, вообще, возможна ли между ними хоть какая-то искренность? Когда-нибудь, в необозримом будущем. Ганнибал считает, что сейчас они живут прошлым — воспоминаниями о тех временах, когда их неудержимо тянуло друг к другу. Заключение Уилла, их роман после, перерыв, убийство у дома над обрывом. Между ними всегда было расстояние, и теперь, когда расстояние стёрлось до пары шагов, они создают его не физически, а эмоционально. Безусловно, пребывая с Беделией в Париже, Ганнибал проводил массу времени вне дома, а замкнутая Беделия вполне довольствовалась компанией книги и бокала вина. Он ведь специально выбрал её. Сейчас же, несмотря на проблески секса в их жизни, они с Уиллом больше похожи не на влюблённых, а на студентов, снимающих вместе комнату в общежитии. Или на семейную пару, прожившую вместе всю жизнь, такую, как Поль и Аньес. Видимость счастья, добродушное отношение друг к другу, и при этом между ними мириады световых лет. Уилл удивился бы, узнав, что Ганнибал ездил в пригород за струнами для пианино. Или не поверил бы вовсе. Проживая в Париже, абсолютно глупо и необоснованно отправляться в столь дальнее путешествие, но Ганнибал планировал совместить посещение музыкального магазина с наблюдением за его хозяином. Для этой затеи пригород подходит куда лучше самого Парижа, тем более, месьё Леду пользовался отличной репутацией даже в столице, а уединённый образ жизни был всего лишь близок его поэтической натуре. Эмпатия Уилла сработала отлично — Ганнибал и вправду однажды планирует ограбить один из этих магазинчиков, которые они посещают вдвоём с Полем. Но цель его — не только ограбление. Ганнибал не просто выбирает самого грубого или несоответствующего должности владельца. Он выбирает себе новую личность. Текущие документы достались ему случайно, чистое совпадение, но следующий образ должен быть продуман куда более тщательно. Иметь историю, образ мыслей, собственное ремесло и стиль. Возможно, парфюмер? Он как змея, сбрасывающая старую кожу и уже планирующая, какой будет новая шкурка. Уилла нет на кухне, и Ганнибал даже благодарен ему за эту передышку. Он включает кофемашину, и только устроившись на кресле с ароматным напитком в руках, берёт в руки телефон. Новости подождут, на повестке дня — телефонная книга, и он нажимает значок зелёной трубки напротив имени Поля.

***

Покидают магазин они в хорошем настроении. — Вот видите, Фредерик, насколько легко решаются проблемы. Вы можете всегда обратиться за помощью, а не доверять непроверенным мастерам. Так жаль, что магазин, который вы вчера искали, оказался закрыт. Иногда информация в интернете не обновляется годами. — Безмерно благодарен вам за помощь. Ганнибал мягко улыбается, и жизнь обретает смысл в таких вот мелочах — покупка струн, прогулка в приятной компании. Он обожает Уилла, но Уилл заставляет его страдать, заставляет чувствовать, а Поль — это как разрядка от утренней пробежки. На этот раз Ганнибал даже не задумывается над тем, чтобы взять визитную карту, но Поль это делает за него и торжественно вручает её из рук в руки. — Если пробудете в Париже подольше, будете знать, к кому обращаться в следующий раз. — Вы музицируете? — вежливо интересуется Ганнибал. — Нет, но доводилось закупаться в этом магазине. Моей дочери не понравились ни немецкий язык, который ей желала привить Аньес, ни музыка, к которой питает страсть её тётя. — Нельзя прививать любовь насилием, нужны более тонкие методы. Ганнибал проговаривает эту фразу автоматически, для поддержания разговора, это рядовая вежливость, но она задевает его, шипом вонзается в сердце. Он прививает любовь насилием и удивляется, почему Уилл поступает с ним точно так же. Уилл просто зеркалит и ничего не может с этим поделать. — Когда моя жена обнимает меня с любовью, в её глазах видна жалость, и я чувствую себя старым. Поль ненароком проговаривает ответ на вопрос, весь день не дававший покоя Ганнибалу. Уилл полюбил и принял его, но не смог разделить его страсть. Вчерашний спокойный, утешающий тон был унизителен именно потому, что Уилл ему покровительствовал. «Да, я понимаю, Ганнибал, что ты таков. Я не буду ничего с этим делать». Принятие и жалость, от которой он почувствовал себя слабым. — Вы не настолько старше меня, Поль. И ни одному человеку ещё не удавалось остановить бег времени. Возможно, однажды вселенная прекратит расширяться, начнёт сжиматься, а все разбитые чашки склеятся вновь. — Бег назад во времени — не всегда во благо. Я мог бы вернуться в юность и никогда не познать знакомства с Аньес. «Я мог никогда не встретиться с Уиллом. Джек просто подобрал бы ему другого психотерапевта, и моя жизнь была бы пуста». — А все симфонии, написанные величайшими мужами прошлого, свелись бы к набору бессвязных звуков, — продолжает его мысль Ганнибал. — Энтропия может быть вызвана не только движением вперёд, но и поворотом истории вспять. — Симфонии сводят к рингтонам, философские труды — к цитатам в соцсетях, а романы — к экранизациям. Если сумасшедший, который ещё пишет сегодня, хочет уберечь свои романы, он должен писать их так, чтобы их нельзя было адаптировать, иными словами, чтобы их нельзя было пересказать. — Вы считаете жажду совершенства безумием? Их игру, их с Уиллом безумное влечение невозможно пересказать — ни фильмом, ни романом. Может, именно этой страсти им сейчас и не хватает? Куда больше, чем об утраченных приёмах и славе прекрасного психиатра, Ганнибал жалеет о невозможности и дальше создавать произведения искусства из своих любимых материалов — человеческой плоти. Любое появление Потрошителя или Подражателя воскресит их с Уиллом из мёртвых, а они должны быть погребены на дне пучины. Чем Ганнибал лучше Поля, который давно не любит свою жену, но вынужден поддерживать с ней дружеские отношения в браке? — Лора обожает Малера, — отвечает Поль. — Она рассказывала нам с Бернаром, как за две недели до премьеры своей Седьмой симфонии он заперся в шумном гостиничном номере и все ночи напролёт перерабатывал оркестровку. — Да, — подтверждает Ганнибал, — это было в Праге в тысяча девятьсот шестом году. Гостиница называлась «У голубой звезды». Про себя он думает, что Поль ужасно страшится старости. Он проводит массу времени с Бернаром только потому, что он моложе, а, следовательно, Поль рядом с ним тоже сбрасывает надоевшие года. Ещё Ганнибал совершенно точно уверен, что Поль неровно дышит к молодой подруге Бернара, подсознательно ассоциируя его с собой. Ганнибал уверен — между Полем и Лорой ничего нет, он не позволил бы себе так поступить с лучшим другом. Даже если бы Лора в гостях уселась к нему на колени, Поль воспринял бы эту двусмысленную ситуацию просто как детскую непосредственность свояченицы. Возможно, тайная влюблённость Поля — секрет, который он скрывает даже от самого себя. Ганнибал пока не задумывается над тем, что будет делать с полученной информацией. — Представляю его в этом гостиничном номере, обложенного нотной бумагой, — продолжает Поль, не давая прервать себя. — Он был убеждён, что всё его сочинение будет загублено, если во второй части вместо гобоя мелодию поведёт кларнет. — Это совершенно точно, — поддакивает Ганнибал. Ему нравится Поль тем, что его даже не нужно подталкивать, как некоторых пациентов, он ведёт разговор сам. Когда же это Ганнибал начал считать Поля ещё одним своим пациентом — навязчивым иногда, но забавным, как Франклин? Иногда он представляет Поля великовозрастным меланхоличным ребенком, у которого нет братика. — Я хотел бы, чтобы однажды эта симфония была исполнена перед самыми посвященными слушателями сначала с поправками последних двух недель, а затем без оных. Бьюсь об заклад, что никто не сумел бы отличить одну версию от другой. Слушатель, даже фанатически внимательный, поймёт из этой симфонии не более одной сотой, причём определённо той сотой, которая Малеру представлялась наименее важной. Ганнибал думает, настолько ли были важны его утраченные симфонии? Кто ещё, помимо Уилла, мог осознать их до конца, насладиться, насытиться их красотой и совершенством? Неужели, как и Малер, Ганнибал тратил время на то, чтобы удовлетворить себя, а не публику, не понимавшую и сотой доли очарования его работ? Какого инструмента не хватает в их с Уиллом партии, чтобы их собственная симфония обрела совершенство? — Я не оспариваю совершенства этих симфоний, — дальше продолжает беседу Поль. Он настолько влюбился сам в свой рассказ, что мнение Ганнибала, как слушателя, его и не интересует даже. — Я оспариваю лишь важность этого совершенства. Эти возвышенные симфонии не что иное, как соборы бесполезного. Они недоступны человеку. Они сверхчеловеческие. Мы преувеличивали их значение. Мы чувствовали себя перед ними неполноценными. Европа сама себя свела к пятидесяти гениальным творениям, которых никогда не понимала. Представьте себе это возмутительное неравенство: миллионы ничего не значащих европейцев против пятидесяти имен, являющих собою всё! Классовое неравенство — ничтожное упущение против этого оскорбительного метафизического неравенства, которое одних превращает в песчинки, а на других переносит весь смысл бытия! — Разве превозносить посредственность — не то же самое, что превозносить чернь, с которой Робеспьер никогда не сел бы за один стол? Ганнибал делает подачу Полю, и его уже не волнует, каким словами он отобьёт удар. Что поделать, если люди и вправду — суетливые песчинки? Почему бы не восхищаться редкими жемчужинами вместо того, чтобы захлёбываться соленой водой? Но задевает его другое, куда более личное. «Эти возвышенные симфонии не что иное, как соборы бесполезного». Для того чтобы уничтожить место у ручья, где Уилл рыбачил с Эбигейл, Ганнибалу стоило просто перерезать ей горло. Нет, не просто перерезать — сначала вручить подарок Уиллу, а потом сразу же забрать назад. Ганнибалу не нужно спрашивать, чтобы знать, что те несколько месяцев, пока Уилл не стёр образ Эбигейл из памяти, она была в его воображении улыбающейся и залитой кровью. Для того, чтобы Палатинская капелла начала разрушаться, Уиллу достаточно было разделить с ним постель. Нет, это случилось не тогда, когда они начали весьма осторожно подбираться друг к другу в сексуальном плане, а когда они впервые уснули рядом. Когда всегда можно протянуть руку и притронуться, нет потребности в официальных визитах, как и в ужинах в столовой. Уилл больше не пробирался тайком, одержимый страхом и желанием, не подходил к алтарю. Все сиденья в церкви опустели. Ганнибал уступил предложению ужинать на кухне, он был вынужден согласиться с аргументами, что в квартире, где живут только двое, эти церемонии неуместны. Но когда он жил один, Ганнибал без стеснения организовывал представления, где единственным зрителем был он сам. Он выторговал себе взамен право вынести все вещи Уилла на свалку. Возможно, сам Уилл отправил бы их в «красный крест». Теперь Уилл радует его модными костюмами, выглаженными воротниками и начищенной обувью, и при этом он такой невыносимо чужой. Нервный и самоуверенный преподаватель Куантико, подобно музыкальному критику объясняющий студентам мотивы Подражателя, был куда более близок Ганнибалу, чем незнакомый денди, проживающий теперь в его квартире. Ганнибал рисует картину, в которой с иголочки одетый Уилл бродит по лестницам и коридорам его дворца. Штукатурка на стенах потрескалась и облетела, а на перилах лежат слои пыли. «Почему твой дворец заброшен?» — спросит он. «Потому что ты не посещал его так долго». Потому что мне всё напоминает о тебе, а я не смею надеяться, что ты зайдёшь ещё однажды. Может, ты уже давно считаешь мои симфонии бесполезными.