Прелюдии

Трахать его в рот — восхитительно. Двигаться плавно и с размахом, стоит только зафиксировать голову в нужном положении. Секс оказывается удивительной панацеей от страданий. Нужно смотреть правде в глаза — не панацеей, а всего лишь обезболивающим. Ганнибал не смотрит в его глаза, лишь нажимает руками на затылок, держит за скулы. Он боится, что если начнёт двигаться более резко и яростно, то просто раздавит руками голову, свернёт шею или голыми руками сомнёт череп как бейсбольный мячик, а потом будет дотрахивать в горло уже бездыханный труп. Он ослабляет хватку, только когда Уилл закашливается, даёт ему продышаться и возвращается к пытке снова. Каждый их любовный акт — сражение. Вся страсть между ними — война, в которой никогда не будет проигравших, пока оба противника не испустят последний вздох. Каждый вздох Уилла рискует стать последним — последним перед оргазмом, последним перед смертью. И в том, и в другом так много блаженства, не зря же французы называют пик удовольствия «la petite mort» — маленькая смерть. Ганнибал сидит на груди Уилла, обхватывая его плечи коленями, в то время как руками тот хватается за его бёдра. Не подталкивает, не оттягивает, просто сжимает пальцы на крепких, покрытых волосами ногах. Ганнибал чувствует себя Паном, Фавном, овладевающим пойманной в лесах нимфой. Волосы Уилла отросли и неровными тёмными волнами ложатся на подушку, слюна стекает по густой бороде, отросшей за последний месяц. Неплохая маскировка для шрамов и примелькавшегося лица. Но, несмотря на все признаки маскулинности, Ганнибал всё равно ощущает Уилла… нежным. Правильные черты лица, отлично сложенная грудная клетка, тонкие мягкие губы. Он проникает между ними, и каждое касание отдаётся блаженством. Губы, обхватывающие член, язык, скользящий по головке, даже твёрдый сокращающийся свод горла, на котором он совершенно точно набьёт сегодня синяки, чтобы завтра откармливать Уилла мороженым. Ганнибал балдеет от этих мерных ударов, как и от лёгких поцарапываний зубов, ему нравится доставлять боль, ему нравится получать её в ответ. Завтра начнут проявляться болезненные ощущения, но это абсолютно не повод останавливаться, раз сегодня он получает доступ к совершенному наслаждению. Ганнибал заводит большие пальцы в рот и слегка раздвигает челюсти, ещё немного — и он разорвёт Уилла, как Самсон — льва. Он видит, насколько Уиллу дискомфортно, и каких усилий ему стоит не свести их назад, как он терпит. В начале своей карьеры Потрошителя Ганнибал и не думал, что будет когда-либо иметь агента ФБР — пусть и бывшего — как только ему вздумается. Мириам прожила у него два года, но она никогда не интересовала его в этом плане — только как марионетка, дёргая за ниточки которой можно было манипулировать Джеком. Уилла же он хотел всего — целиком и полностью, с пылающим мозгом, горячим языком и абсолютно потрясной задницей. Ганнибал никогда не смел бы выражаться так раньше, и сейчас он не знает, то ли это Уилл настолько идеален, потому что его сложение подобно пропорциям томных ангелов с картин Караваджо, то ли всё в нём идеально, просто потому что это — Уилл. Человек, который сломал его, покорил, нашёл путь к сердцу, в существовании которого порою сомневался даже сам Ганнибал. Сильнее всего сейчас — желание оросить его бороду своей спермой, забрызгать такие идеальные черты лица, а потом рукой размазывать по всей коже белесую жидкость. Как было бы здорово после этого развернуть его лицом в подушку и оттрахать повторно уже в задницу. Совершенно несправедливо, что Уилла нельзя иметь сразу во всех направлениях одновременно. Ганнибал даёт ему передышку, выходит из его рта и водит твёрдым, влажным членом по раскрасневшимся губам, с силой шлёпая по подбородку. — Возьми за щёку. — И Уилл покорно выполняет указание. Хорошо. До чего же хорошо, и как хочется растянуть удовольствие подольше, насладиться им во всех деталях и вариациях. Ганнибал касается головки собственного члена через натянутую кожу щеки, и это фантастически приятно. Он опускает голову Уилла и расправляет сложенную вдвое подушку. Уилл закрывает глаза — то ли уверенный, что отработал сегодняшнюю повинность, то ли призывающе-покорно подставляясь под льющуюся сперму. Как ты наивен, если полагаешь, что отделаешься так просто. Ганнибал приподнимается с плеч Уилла и подаётся вперед, располагаясь прямо над его лицом. Чувствуя прикосновение кожи мошонки к губам, Уилл на мгновение приоткрывает глаза, а потом выполняет ровно то, что от него требуется, — начинает покорно вылизывать. «Хотя бы этому ты научился в совершенстве за годы своей гетеросексуальности». Влажный язык скользит по шершавой поверхности, в то время как Ганнибал не спеша водит ладонью по собственному члену — от основания до головки, сжимает кожу вокруг неё, стараясь получить максимум наслаждения от мастурбации, безграничной власти над Уиллом и старательных прикосновений его языка. — Можешь засасывать. Немного. Аккуратно. Уилл захватывает губами, и на небольшой поверхности кожи концентрируется максимум допустимого удовольствия. Он делает это несильно, но любые ощущения на этом участке тела умножаются на сто, лёгкие завлекающие касания губ гораздо приятнее и куда сильнее, чем самые жёсткие засосы на шее. Уилл приоткрывает рот, и одно яичко погружается в тёплую влажную глубину. Уилл бесконечно бережен, ограждая нежную ткань от касания зубов и излишней грубости, и, когда Ганнибал обретает свободу от сладкого плена, он практически на вершине блаженства. Стоит переместиться совсем немного, расставить ноги поудобнее — и язык ласкает не менее чувствительную поверхность ануса. Уилл работает старательно, разговоры излишни — и похвалы или наставления от Ганнибала, и любые сопротивления от Уилла, способного издавать исключительно пошлые хлюпающе-чавкающие звуки. Три года заключения, перед этим Беделия, которая всегда устанавливала свои правила игры, и Алана, слишком скромная, хрупкая и добропорядочная для подобных развлечений, — Ганнибал даже не может вспомнить, когда так делал в последний раз. Но тактильная и кинетическая память возвращаются вместе с удовольствием, и Ганнибал погружает руки в спутанные волосы. Он жёстко фиксирует голову Уилла и начинает с силой насаживаться на его язык, приподнимаясь и опускаясь на согнутых ногах, ещё несколько движений, и Ганнибал с силой вдавливает его голову в себя, язык Уилла ласкает его быстро, сильно, глубоко, но хочется ещё глубже. Было бы волшебно сесть сверху на член, полностью превратившийся в горячий, влажный язык. Чувствуя неминуемую близость разрядки, Ганнибал разворачивается и погружает собственный член в рот Уиллу, на этот раз толкаясь в его глотку под идеальным углом. Он сам при этом склоняется над Уиллом и захватывает губами его сочащуюся каплями смазки головку. Всего лишь несколько движений — грубых, невзирая на зубы и задыхающиеся хрипы. Ганнибал кончает глубоко в горло Уилла, а потом всё так же грубо надрачивает ему, заставляя залить спермой живот. Склоняясь, он пробует каплю самим кончиком языка, и Уилл на вкус совершенен. Ганнибал подумывает даже о том, чтобы слизать её всю, но возбуждение спало, и сама мысль об этом кажется теперь мерзкой. Возможно, прикажи Уилл: «Ты не кончишь, пока не вылижешь её полностью», Ганнибал бы не задумывался ни на секунду о том, что делать. Он уже второй раз кончает от ощущения члена Уилла в собственном рту — вкусовые рецепторы, тактильные ощущения, всё вместе создает незабываемый эффект. С лёгкой ноткой подчинения и принуждения. Они сколько угодно могут перекидывать друг другу мяч, но и Ганнибалу, и Уиллу не избежать собственной зацикленности на контроле. Смогут ли они однажды заняться любовью просто так, без ультиматумов, грубости и принуждения? Просто раствориться друг в друге подобно тому, как русалочка растворилась в пучине океана, превратившись в пену морскую? Испачканные салфетки летят на пол, а они растворяются в пучине одеял и подушек, нежном запахе освежителя для белья и грязном запахе друг друга.

***

Когда они просыпаются — снова вечер. Проводить бы так все дни — просыпаться ближе к полудню, заниматься любовью и в следующий раз просыпаться уже на ужин. Выходить из дому только чтобы приобрести продукты, хоть Уилл уже не раз предлагал на выходных заказывать доставку на дом. Сегодня воскресенье, вчера они ужинали с размахом, а потом долго читали, сидя на полу лоджии, укутавшись вдвоём огромным пледом. Только часу в третьем, когда на балконе стало по-настоящему холодно, они перебрались в спальню и уснули практически сразу же. Уилл выходит из душа, укутавшись в тёплый махровый халат. Нежно-синий цвет чудесно оттеняет его кожу, и Ганнибал не жалеет о своём выборе. Он не зря выбрал этот халат, эту квартиру, этого человека. Ганнибал умеет быть благодарным судьбе и собственным давно принятым решениям, и это тот случай, когда каждый его выбор — идеален. Рассматривая капельки стекающие с волос по шее, Ганнибал любуется его чистотой и совершенством, никаких ассоциаций с брызгами на лице, как утром, и каждая его мысль — девственно чиста. — Жидкое мороженое с кусочками миндаля и шоколадным сиропом, — торжественно сообщает Ганнибал, и Уилл расплывается в искренней улыбке. «Решил лечить моё горло?» — как бы подмигивает он, но эти слова не произнесены вслух. Слишком уж чистым и нежным выдаётся вечер, и сладким, словно мороженое с сиропом. Ужин нужно ещё приготовить, а сегодня Уилл прогулял ежедневный визит в супермаркет. Поль с Аньес по субботам часто ужинают в гостях, а у них самих обычно за неделю накапливается столько продуктов, что впору устраивать кулинарное шоу «Приготовь три блюда из имеющихся ингредиентов». — Кстати, о мороженом. Хочу рассказать тебе одну забавную историю. — Уилл закидывает ногу на сиденье и подхватывает десертной ложечкой утонувшую в сладкой жидкости миндалину. Ганнибал составляет ему компанию за полдником, хоть ему самому такое лечение ни к чему. И он даже почти не злится за варварскую привычку Уилла сидеть за столом, как ему вздумается. Если Уилл расслаблен и доволен жизнью, Ганнибалом и едой — большего и не требуется. — Так вот, — продолжает он. — Наверное, ты уже знаешь, что Аньес родом со Швейцарии. Её родители похоронены там же, и два-три раза в год, утомлённая городской суетой, она ездит сметать листья с отцовской могилы и дышать свежим воздухом у настежь распахнутого окна альпийского отеля. — Она пригласила тебя? — продолжает за него Ганнибал. Понятно, к чему все велось. Он только успел подумать, что день выдался отличным, но Уиллу опять нужно было всё испоганить. — А я приглашаю тебя, Ганнибал. — Уилл говорит это искренне, от души, будто бы в упор не понимает смысл произнесённых фраз. — Я благодарен, что ты смог поделиться со мной своим миром, настала моя очередь показать тебе свой. — Получается, Аньес — твой мир? — Ганнибал сам поражается своей бесцеремонности. Очевидно, прожитые с Уиллом месяцы изменили и его манеру выражаться. — Извини, Уилл, это твоё приглашение. Уилл отставляет широкий бокал с мороженым и сводит брови. Он всегда так делает, когда удивлён или разочарован. — Ты что, ревнуешь? — произносит он наконец, с ударением на последнем слове, и Ганнибалу становится неловко. То ли Уилл привык к нему, то ли всегда так чутко чувствует, что к чему, но его стрела попадает чётко в цель. Да, Ганнибал просто ревнует, до побелевших костяшек в сжатых кулаках. — Мне опасно пересекать границу. В отличие от твоей, моя фотография куда чаще мелькает на экранах и первых страницах различной жёлтой прессы. — Я слышал то же самое и про совместные выходы в свет. Уилл облизывает ложечку, то ли на автомате, то ли специально вызывающе. — Я и дожил до своих лет, потому что рискую, только когда риск окупается сторицей. И не настолько уж устал от городской суеты, чтобы несколько дней любоваться горными ручьями и пением птиц. — Ганнибал пытается говорить сдержанно-равнодушно, но горный поток обиды уже несётся на полной скорости. Как в тот раз, после убийства, и сдержать это выше его сил. — Мы можем посетить с Полем какой-нибудь клуб, завязать новые знакомства… — Мороженое было великолепным, Ганнибал. — Уилл резко встает из-за стола и с большей силой, чем следует, хлопает дверью кухни. Он так и не доел свою порцию. Вот и поговорили. Здравый смысл показывает всю справедливость претензий Уилла — тот упорно терпел непонятные стихотворные диалоги в Пале Рояль, и вполне логично ожидал от Ганнибала, что он будет терпеть единение с живой природой. По всей вероятности, Уилл и не планировал его приглашать изначально, но был вынужден пригласить, когда Ганнибал застал его врасплох прямым вопросом. Тем лучше, что он поедет один. Нет, не один, а с Аньес. Пустышки. Тёплые, мягкие пустышки — почему они так притягивают Уилла? Чем цепляют его эти пустые женщины — неужели своей пустотой и приземлённостью? С ними не нужно быть постоянно начеку, как с Ганнибалом — но разве не то же самое он ищет в компании Поля? Может, именно Ганнибал в жизни Уилла — ненужная случайность, а такие тёплые пустышки — закономерность? Уилл был вынужден уйти с ним после падения, потому что иначе им не выжить. Уилл никогда не рассказывал о Молли, а Ганнибал никогда не спрашивал. Только однажды, отслеживая новости, он видел её на маленькой газетной вырезке. Фото с «пустых» похорон Уилла, где ей, как вдове погибшего офицера, вручали медаль посмертно. Тогда железная выдержка дала сбой, и он разорвал фото на мелкие кусочки. Уилл появляется в дверях, одетый с иголочки, по-пижонски. Наглаженные брюки, серый галстук в тон, поверх всего кашемировое коричневое пальто с приподнятым воротом. Вместо очков Уилл теперь использует защиту воротников, думает Ганнибал. Наряд дополняют естественно уложенные волосы и не менее естественный гневный скептицизм во взгляде. — Я иду прогуляться. Борода причёсана, волосы уложены гелем. Все вещи — только из химчистки и наглажены до хруста. В таком виде направляются в ночной клуб, а не на внеплановую прогулку с соседской собачкой. Он не дожидается ответа Ганнибала и закрывает дверь, на этот раз потише, но не менее грубо. Ганнибал замирает за столом с уже полностью растаявшим мороженым. Алана, Молли, теперь Аньес… Женщины, чья сексуальность кажется приглушённой, а внешность — неброской. Аньес непреодолимо напоминает ему о той Молли, которую Ганнибал никогда не встречал, но которую чуть не убил при содействии Красного Дракона. Всё же он вынужден признать, что все эти женщины не просто аморфная масса, в каждой из них — стержень, сила. Молли переживает нападение Доллархайда, Алана не боится выстрелить в самого Ганнибала, чего бы ей это не стоило. Что таит в себе Аньес, какие тайны скрывает? Серая невзрачная Аньес — в её мягких лапах хранятся когти, которыми она может вцепиться в то, что принадлежит Ганнибалу. Ни близких подруг, ни любовника, и при этом такое внимание к Уиллу — вряд ли все их интересы сводятся к разговорам о Жюли и погоде. Если долго разыгрывать семейную пару на улице и в магазине, однажды это желание будет стремиться к материализации. С другой стороны — это же сам Ганнибал посоветовал использовать Аньес в качестве прикрытия. Сам Ганнибал и должен решить, как именно выйти со сложившейся ситуации. Самое простое решение — покинуть Париж, хоть сегодня же. Ганнибал может подстроить ситуацию, в которой Уилл будет считать, что им угрожает опасность. Может обнаружить в средствах массовой информации скучно-ознакомительную статью про себя и использовать её как аргумент, недавнее убийство даже сыграет ему на руку. Если он сможет провести Уилла, но Уилл читает его так хорошо — он почувствует тонкий аромат обмана на любом искусно приготовленном блюде. Может, стоит сказать просто честно — что Париж ему надоел, и время открывать новые горизонты, но и сам Ганнибал не решил пока, каким будет следующий пункт их бесконечного путешествия. Но он явно не планирует жить отшельником и любоваться птичками в лесу, как этого бы хотелось Уиллу. Для подобных развлечений и придуманы такие, как Молли и Аньес. Аньес. Уилл прекрасно помнит, как Ганнибал поступил с Марго. Он не забудет ни падение Аланы из окна, ни серийного убийцу у постели Молли. Разбитые вдребезги кости, толстый шрам на животе, пулевое ранение в плечо. Если Аньес важна Уиллу, он никогда не станет так рисковать её жизнью и здоровьем. Возможно, Уилл по наивности сам пока не осознаёт, что у них с Аньес — роман. Как не осознаёт Поль своего подавленного влечения к подруге Бернара. Погружаясь в прошлое Уилла, блуждая дорогами в чужом лесу, Ганнибал наблюдает, что ему всегда было близко именно женское общество. Уилл никогда не вписывался в грубые мужские компании, не имел с ними ничего общего. Он чересчур чувственный, и эта чувственность — палка о двух концах. С одной стороны, она заводит, притягивает Ганнибала, манит, подобно магниту, с другой — из-за этой чувствительности он так легко надевает на себя образ защитника страждущих, и чаще всего ими оказываются женщины. Эбигейл Хоббс, спасённая им от рук её отца, вытащенная из лап смерти, которая стала Уиллу почти что дочерью. Джорджия Медхен, прятавшаяся у него под кроватью, считавшая Уилла единственным другом в мире мёртвых людей. Уилл так хотел отомстить за смерть их обоих, а сейчас спит с человеком, отправившим их на тот свет. Реба Макклейн — девушка убитого ими Френсиса Доллархайда. Возлюбленная человека, чуть не лишившего жизни семью Уилла — даже к ней он отнесся тепло и с сочувствием. Уилл описывал Ганнибалу её невидящий взгляд и крупный кубик льда на её губах. Рассказывая про Ребу, Уилл описывал Молли, точно так же невинно пострадавшую за него. Он просто не мог сказать правду — то ли не хотел ранить Ганнибала, то ли не хотел очернять свои воспоминания о Молли разговорами с её потенциальным убийцей. Точно также они никогда не говорили о Беверли Катц. В отделе судмедэкспертизы именно с ней, а не с Брайаном или Джимми, у Уилла сложились по-настоящему дружеские отношения. Как по-дружески искренне и с горением в сердце Беверли защищала Уилла во время их последнего разговора с Ганнибалом. Точнее, предпоследнего, потому что в последнюю встречу они обошлись без слов. Почти все они мертвы, и Уилл простил Ганнибалу каждую из них по отдельности и всех в целом. Может, Уилл никогда не сможет простить, он просто решает принимать Ганнибала как данность. «Ты акула, и я ничего не могу с этим сделать, кроме как полюбить тебя со всеми твоими охотничьими инстинктами». Он никогда не говорит это прямо, но именно эта интонация чувствуется во всех его разговорах, его тоне, его взгляде. Сможет ли Уилл простить убийство Аньес? В результате этого шага не окажутся ли они разделены куда большей пропастью, чем сейчас? Ганнибал, такой тонкий и предусмотрительный в самом начале игры, сейчас совершает промах за промахом. Он поддаётся своим чувствам, и они играют с ним злую шутку. Можно просто покинуть Париж, без спешки, без объяснений, но в другом месте, среди других людей, Уилл может опять встретить её — Молли, Аньес, Алану, тёплую, мягкую, пустую и угрожающую душевному спокойствию Ганнибала. Зверь в клетке чахнет, и Ганнибал не может заключить Уилла в клетку. Заточённый, лишённый прав и собственной воли, это будет уже не тот Уилл, которого он до безумия любит, от которого сходит с ума. В конечном итоге ориентация — это штука, которую не выбирают, иначе все геи вместо заместительной терапии и неприятия родственников просто быстро начали бы любить женщин. Так получилось, что самому Ганнибалу всё равно, но тем не менее он не может запретить Уиллу желать женского тепла. И тем более не может запретить ему общаться с женщинами, то есть с пятьюдесятью процентами населения планеты. В конце-концов, почему именно Аньес? Не думает же Ганнибал, что Беверли или Эбигейл с Уиллом тоже связывали любовные отношения? Чушь, конечно же, но избавиться от навязчивых мыслей не так-то просто. Решительно непросто, когда Уилл выходит из дому разодетый и с написанным на лице желанием покорять. Куда он направился — в бар, в бордель? Или просто бродить по Парижу в поисках свободных и готовых на всё парижанок? Больно осознавать, что виновник этого поступка — именно сам Ганнибал, который спровоцировал Уилла своей неуместной угрозой поразвлечься в случае, если тот поедет любоваться горными вершинами в снегу. Тем более Ганнибал решительно не был готов к новым интригам, даже однодневным романам, ему бы разобраться с тем, что творится в голове у Уилла. Может, тому и вправду не хватает природы, которой был окружен его домик в Вулф Трап, как не хватало компании тёплых, пушистых собак, пусть это будет даже одна мелкая городская спаниелька. В реальную жизнь из размышлений его возвращает звонок в дверь. Уилл может открыть ключом, количество гостей в их доме ограничено, значит, скорее всего, за ним зашёл Поль. Остаётся только выпить вина в их мини-клубе обманутых мужей.

***

Уилл придерживает рукой звоночек в ювелирном магазине, оповещающий о появлении гостей. Он привык видеть подобные вещицы в недорогих сувенирных лавках, хозяева которых чаще всего спят или играют в лото, потому что их выторг настолько несущественный, что покупатели только отвлекают их от более интересных занятий. Со звонка свисают позолоченные колокольчики — Уилл находит эту идею не то, чтобы совсем уж безвкусной, но чересчур напыщенной. Одним вежливым кивком головы он здоровается с хозяйкой, стоящей за прилавком, и, будто бы даже не замечая её, проходит к стеллажу с женскими кольцами. Уилл обожает рыбалку и ставит женщине громадный плюс, когда она приближается к той же витрине через чётко определённое время. Не слишком рано, чтобы спугнуть покупателя, не слишком поздно, чтобы он уже принял окончательное решение. Ровно семь минут, достаточные для того, чтобы осмотреться и заинтересоваться тем или иным изделием, обдумывая, какое же из них лучше. — Чем могу помочь, месьё? — вежливым голосом обращается она к Уиллу, с её слов стекает сладкая патока. Такая женщина не даст рыбке ускользнуть, но к её чарам Уилл равнодушен. Он восхищается только её талантом рыбака. Уилл хороший рыбак, он даже её может заставить заглотить наживку, тем более, она сама так и просится на крючок. — Позволите взглянуть на третье кольцо в ближнем ряду? С белой вставкой. — Безусловно, к вашим услугам. Она бережно открывает стекло на витрине и протягивает Уиллу аккуратное золотое колечко. Принимая кольцо из её рук, Уилл мягко касается ладони, задерживая её в собственных руках, потом переворачивает и надевает кольцо на её безымянный палец. Она аккуратно вытягивает пальчик с идеальным маникюром и позволяет Уиллу ухаживать за ней. Он трогает тепло её слегка пухлых рук и скользит взглядом к выразительной груди, приятному овалу щёк… У неё точь-в-точь глаза Аньес, и Уилла передёргивает, как только он осознает этот факт. Быстро берёт себя в руки и позволяет себе тёплую заинтересованную улыбку, одним только уголком губ. — Золото семьсот пятидесятой пробы, вставка из бриллианта, одиннадцать сотых карат. Отличный выбор, месьё. — Восхитительно, — подтверждает Уилл. Однако его глаза впиваются в неё с такой силой, что привлекают наконец её внимание. Она краснеет. Когда женщина краснеет, это прекрасно; в эту минуту её тело не принадлежит ей; она не владеет им; она отдана на его произвол. Уилл снимает кольцо и возвращает на витрину. — Кому вы выбираете подарок, месьё? Жене, подруге, матери? Вопрос носит отнюдь не праздный характер, она уже заглотила наживку и думает, что это она сейчас ведёт охоту, а не на неё. Отличное заблуждение. — На самом деле коллеги отправили меня с подхалимским, — Уилл специально гуглил это слово на французском, прежде чем прийти сюда, — заданием выбрать подарок начальнику на день рождения. Уилл улыбается в ответ на её натуральный румянец, пробивающийся из-под искусственных консилеров. Женщина без обручального кольца на безымянном. — А я просто захотел прикоснуться к вашей ручке. Она смущена. Но зато теперь она будет помогать ему от чистого сердца, со всей возможной для неё отдачей, а не просто отбывать повинность. А ещё она совершенно определённо запомнит его лицо. — Кольцо — это слишком интимный подарок, дарить его — показывать фамильярное отношение к начальству. Тем более, можно не попасть в общий стиль человека, не угадать с размером. — Расскажите о нём, — подталкивает она. — Уверена, что мы сможем что-то подобрать. — Наш босс помешан на классических костюмах, даже представить себе не могу, сколько их у него, но явно не меньше дюжины, — начинает Уилл. — И все костюмы не обычные, а… знаете… Он делает круговое движение рукой в воздухе, словно ищет нужные эпитеты, несмотря на то, что слова в его пьесе были подобраны давно. — Экстравагантные — то самое слово, — выдаёт он в конечном итоге. Оценивающий женский взгляд скользит по всей его фигуре с ног до головы: неженатый, обеспеченный, ухаживает за собой. «Сам ты экстравагантный, — будто бы говорят её глаза. — Именно поэтому тебя и отправляют выбирать такие претенциозные подарки». Уилл знает, что он её зацепил, и, хотя сам он именует текущее мероприятие словом «охота», ему, бесспорно, льстит, что на его внешность западает женщина, которая привыкла, чтобы мужчины бегали за ней по велению её наманикюренного коготка. Она, безусловно, знавала многих мужчин, но расценивает это как следствие злого рока на пути к ожиданию того единственного — мужчины её мечты. Она смотрит на Уилла как охотница, а мужчина мечты Уилла смотрит на него как завоеватель, уже отхвативший лакомый кусок и утянувший в свою пещеру. Как на редкий экземпляр в своей коллекции. Уиллу нравится быть желанным, и приятно, что эти пожирающие взгляды не исключают друг друга. — Нужно нечто не слишком броское, но статусное, — констатирует он. — Я думаю, запонки отлично подойдут.

***

Когда Ганнибал открывает дверь, на пороге стоит Аньес в тёплом домашнем платье с пышными рукавами. В её руках — поднос с благоухающими круассанами. От неё самой пахнет теплом и уютом. И угрозой, думает Ганнибал. Он одновременно и рад, и обеспокоен её появлением. Вполне логично, что, раз Аньес стоит у их двери с тёплой выпечкой, то Уилл вряд ли прячется у неё в гостях и совершенно определённо не гуляет с ней по Парижу. Значит, поводов для беспричинной ревности к ней становится всё меньше. Но ревность на то и беспричинная — чтобы подтачивать червяком внутри, жалить болезненной занозой, а не быть следствием логичных умозаключений. С другой стороны — где же сейчас Уилл? И всегда ли лучше тот дьявол, который нам знаком. — Зайдёте на кофе? — Ганнибал решает завязать куда более близкое знакомство со своим собственным дьяволом. Или не только знакомство. — Пить кофе по вечерам мне не позволяет возраст, — улыбается она мягко. — Но от чаю не откажусь. Ваши чаи всегда восхитительно ароматны. Аньес передаёт поднос Ганнибалу, и он с круассанами в руках ожидает, пока она закроет свою дверь на ключ. Жюли игриво трётся у её ног. — Давай-давай, моя девочка, мама скоро вернётся. Аньес с любовью мнёт её длинные уши. Этот жест Ганнибалу так напоминает Уилла, может, если к кому и стоит его ревновать — так это к Жюли? Собственная шутка будто бы успокаивает Ганнибала, как и компания соседки. У неё всегда можно выспросить нужную информацию об Уилле, а это он умеет делать, как никто другой. Если, конечно, Уилл ей рассказывал о каких-то своих планах. Он опять вспоминает его ухоженный наряд и самоуверенный внешний вид. И он не сказал ничего такого — может, и вправду, даже в четырёхкомнатной квартире им необходимо иногда отдыхать друг от друга, чтобы не задохнуться. Присутствие в жизни даже близкого человека двадцать четыре часа в сутки — это утомительно. Возможно, поездка в Альпы не такая уж и глупая затея — они отдохнут друг от друга, а когда увидятся через несколько дней, уже успеют заскучать. Ганнибал уже жалеет о том, что приучил Уилла следить за собой, правильно носить все эти вещи, держать себя. Сам он будет любить его в любом виде, пусть даже шрамов на его лице будет не три, а тридцать три. Ведь зацепил его Уилл в странных серых свитерах, рыбацких жилетках и с ароматом Old Spice. Такой, как он сейчас, Уилл — отличная приманка, на которую клюнет любая самоуверенная красотка типа той дамочки, которую они наблюдали когда-то из окна. Правда, Ганнибал уверен, что такие знакомства Уиллу безусловно неинтересны. Разве что назло Ганнибалу и его угрозам. Всё-таки, раз после брошенных в лицо слов про ревность и потенциальную измену, Уилл пошёл не к Аньес, может, и вправду между ними ничего нет? Просто соседка-собачница, тем более, старше его почти на десять лет. Кожа Аньес уже не выглядит свежей, но она сама по-прежнему красива, и её компания за столом — приятна. Может, ревновать Уилла к Аньес настолько же лишено здравого смысла, как самого Ганнибала ревновать к Полю только на основании того, что они посещают вместе светские мероприятия. — Сегодня с малиновым джемом, — сообщает Аньес, перекладывая круассаны в плетёную корзину на столе. — Какой чай подберёте по такому поводу? Ганнибал осматривает недоеденные бокалы с жидким мороженым — он совершенно определённо решает заменить негативный опыт позитивным. — Вы когда-нибудь пробовали горячий чай с мороженым? Аньес удивленно качает головой из стороны в сторону: — Никогда прежде, но я не откажусь продегустировать. Ганнибал обдаёт паром чашки и чайник, а потом заваривает в нём листья каркаде. Он пока не представляет, как будут сочетаться каркаде, малина и мороженое, но кулинарное чутьё и совершенный нюх ещё никогда его не подводили. Ганнибал наблюдает за тем, как вода в чайничке обретает кроваво-красный цвет, и все беспокойства отступают перед предчувствием нового кулинарного изобретения. — Раньше, когда с нами жила Брижит, я очень любила бывать одна, — говорит Аньес, сложив руки перед собой и с интересом наблюдая за чайным таинством. — Теперь вечерами мне бывает даже скучновато. Поль с Бернаром отправились на презентацию, а я играю роль королевы одиночества и круассанов. Ганнибал добродушно улыбается ей в ответ. Королева одиночества… — что если Аньес и пришла к ним с круассанами, ожидая застать Уилла одного? Вряд ли она спрашивала мужа прямо, но могла предположить, что Ганнибал пойдёт с ним за компанию. Кровавый чай растекается по чашкам, и тонущее в нём мороженое обретает тот же кроваво-красный оттенок. Так легко было бы убить её прямо сейчас: нож или один неудачный поворот головы… Если сымитировать ограбление, прибывшая полиция первым делом будет опрашивать самых близких свидетелей, внезапно съехавшие соседи ничем не лучше живых, уж чересчур смахивающих лицами на серийных убийц. Сможет ли Уилл простить её убийство, ведь простил же он даже возвращённую из того света и вновь потерянную Эбигейл. Один минус — новое убийство уж никак не поспособствует налаживанию отношений между ними, ведь даже если Уилл промолчит, то совершенно наверняка обидится. Еще один вариант — сходить за верхней одеждой, сапогами, покормить Жюли и закрыть дверь ключом. Создать иллюзию того, что Аньес добровольно ушла и не вернулась. Чтобы её начали искать не сразу, можно отправить смс с её номера, например: «Заночую у Брижит». Почему только дочь, разве у довольно привлекательной, интересной и не такой уж старой женщины нет ни одной близкой подруги? Ганнибал слышал от Поля только имя «Лора», но это женщина Бернара, которая наверняка помоложе Аньес, да и вообще откуда он взял, что они могут быть подругами? А ещё Лора может присутствовать на презентации с Бернаром, что делает этот трюк куда более рискованным. При выборе квартиры они с Уиллом, а точнее сам Ганнибал, выбирал дом, в котором будет присутствовать консьерж, всегда способный подтвердить алиби, но при этом должны отсутствовать видеокамеры. А удачное сочетание этих факторов с просторной квартирой подкрепилось наличием гардеробной и пианино в гостиной. Последними двумя преимуществами Ганнибал пользуется на постоянной основе, не пришло ли время воспользоваться и первыми двумя? Его внимание отвлекает вибрирующий телефон, и, несмотря на выдержку, рука хватает его слишком быстро, слишком ожидающе. Должно быть, даже Аньес это заметила. Нет, Уилл не звонил, это только смс-уведомление от банка. Со счёта Уилла снята довольно крупная сумма, организация, в пользу которой произошло списание, называется «Golden Lady», и явно, Уилл не закупил трёхгодичный запас женских колгот. С таким названием это может быть парикмахерская, парфюмерная, клуб. Сумма явно не соответствует цене коктейля даже в дорогом клубе… Стоп, Ганнибал, почему ты решил, что в борделе вообще возможно расплатиться за услуги банковской картой? — Почему вы не пошли сегодня с Полем? — спрашивает он у Аньес просто чтобы занять время разговорами, а мысли — чем угодно, кроме Уилла. — Поль давно перестал приглашать меня, — отвечает она равнодушно. — Тем более Бернар — он же стопроцентный осёл, причём дипломированный. Ганнибал наверное слишком откровенно показывает своё удивление её грубостью, поскольку ответом ему следует звонкий смех. — Вы не знаете эту историю? — интересуется она, всё ещё смеясь. — Ну конечно, вряд ли Поль стал бы об этом распространяться, ведь, выставляя своего лучшего друга ослом, он и себя самого поставил бы в неудобное положение. Кажется, переключение удалось более чем удачно — теперь Ганнибала даже увлекла история Бернара-осла. — Как-то к нему в редакцию пожаловал мужчина и с нарочитой вежливостью вручил большой картонный тубус, настояв, чтобы Бернар сразу же его открыл. А в тубусе он обнаружил диплом, в котором каллиграфическим почерком было написано: «Бернар Бертран произведен в чин стопроцентного осла». — Аньес не сдерживается и прыскает со смеху. — От неожиданности он не только поблагодарил незваного гостя и пожал ему руку, но ещё и побежал показывать новообретённый диплом всей редакции, что абсолютно неудивительно. Если человек произведён в ослы, он начинает вести себя как осёл. — И теперь все его коллеги между собой не называют его иначе, чем этим прозвищем? — продолжает за неё мысль Ганнибал. — Не подумайте, что это Поль мне рассказал, — стала оправдываться Аньес. — Я думаю, он сдержал данное другу слово — уберёг и меня, и Лору от этого великолепного рассказа. Простите, но я не могу удержаться от смеха, представляя её лицо, когда она узнаёт, что столько лет встречается со стопроцентным ослом. — Вы рассказали ей? — Нет, что вы, Фредерик. Как грубо с вашей стороны подумать такое обо мне! Губы Аньес красные от чая и мороженого, а в глазах пляшут озорные огоньки. В этот момент Ганнибал видит перед собой Уилла — с раскрасневшимися губами, как сегодня днем, с огоньками в глазах, как когда он рассказывает Ганнибалу о проведённом дне, приукрашивая одни события и изменяя детали в других. Ганнибал совершенно точно знает, что нашёл Уилл в Аньес — она такая же дерзкая тихоня, как он сам, спокойная, ничем не примечательная, но палец рот не клади. Более того — Аньес забавляет и самого Ганнибала. Ещё будет достаточно времени и возможностей убить её без свидетелей и имея неопровержимое алиби. Это слишком простой трюк, как когда-то Ганнибал считал простым трюком спаивать одноклассниц. Всегда возможно найти подход более интересный и изящный, более тонкий. Опробованный. — Вас когда-нибудь рисовали, Аньес?

***

Она тихо вскрикивает, когда рука Уилла ложится ей на талию. Потом узнаёт его лицо и смеётся: — О Боже, это вы. Вы так напугали меня! Чуть сердце не остановилось. Он умеет подкрадываться незаметно, и это полезный навык. Такой же полезный в этом деле, как его безупречный внешний вид и обезоруживающая улыбка. — Ни в коем случае не хотел причинить вам неудобства, — он обращается к ней по имени. — Просто следующий день рождения у моего начальника будет аж через год, а мне хотелось заслужить ваше внимание несколько раньше. Не выдержал бы ждать так долго. — Некоторые вещи сто́ят того, чтобы ждать. — Она игриво пытается выскользнуть из его импровизированных объятий, но так, чтобы ненароком потереться об его руку. — Откуда вы знаете, как меня зовут? — О, ваше имя звучит, как музыка. — Чтобы убедительно лгать, Уилл вовсе не обязан так думать. Он считает, что его слова звучат пошло и безвкусно, но с женщинами нельзя переборщить в лести. — Тем более, оно было указано у вас на бейдже. Уилл знает, что, если предложит сейчас проводить её до дома — она неминуемо откажется, поэтому жестом, не подразумевающим возражений, он властно берёт её руку в свою, и она ведёт их обоих в нужном направлении. Видимо, самоуверенность и чуток бахвальства действуют хорошо не только на самовлюблённых мужчин наподобие Ганнибала, но и на самовлюблённых женщин тоже. Уилл всегда общался с женщинами другого типажа, к которым побоялся бы применить подобную тактику. Всё те же парижские домики, всё то же закатное солнце, и пара, скользящая в его лучах. Уилл вспоминает картины импрессионистов, которые показывал ему Ганнибал, тонкие слои света, размытые силуэты. Сегодняшняя прогулка могла бы послужить прекрасным источником вдохновения для художников, не ведающих о его истинных намерениях. — Не знаете, хорош ли этот магазин? — кивает Уилл на одну из вывесок, показавшуюся ему знакомой. — Ой, там различные побрякушки, но среди них есть и забавные. — Её ответы простые и ожидаемые, она вся — предсказуемость. Предсказуемость, считающая себя цунами, волной, Афродитой, пробуждающейся из пены морской. — Мне друг как-то дал его визитку, но я с тех пор не имел возможности посетить и оценить своими глазами. — Ой, ничего интересного, — развязно говорит она. — У меня когда-то была интрижка с этим антикваром. Нет, не с тем стариком, не подумайте, а с племянником, который унаследовал лавку. А ещё дома остался презент из этой лавки — кошечка. Китайская такая, которая машет лапкой, знаете? Она смешно показывает, как именно машет лапкой кошечка. Под общий смех они поворачивают за угол. Можно игриво приобнять её и вытащить ключ от сигнализации. Уилл почти уверен в своей ловкости, но, если она подведёт его, всегда останется вариант — придушить. Тут тёмное место, но эта задумка небезопасная, ведь их видели вместе сегодня вечером, какие-то случайные прохожие могут вспомнить. Уиллу не жалко убить её, он бы менее всего жалел, отбирая у неё жизнь. Это чересчур просто, решает он, слишком элементарная комбинация. Ну и главное — он всегда видел преступления уже совершённые, Уилл знает, на чём попадаются преступники, а вот как не попасться — в этом у Ганнибала знаний куда больше. Какое бы решение не принял Уилл, ему лучше не действовать самостоятельно, ведь от его безопасности зависит и безопасность любимого человека. Это не так, как раньше, когда он бежал без оглядки в гущу событий. Ему нужна более сложная, более продуманная игра. Опробованная. То, что говорит его спутница, давно известно Уиллу — её поверхностность и её ветреность. Уилл никогда не был моралфагом и признает право каждого устраивать личную жизнь, как ему вздумается, — их с Ганнибалом в любом понимании сложно назвать традиционной парой. Желание убить вызывает не её агрессивная сексуальность, а то качество, которое многие ассоциируют с понятием «роковой женщины» — хитрость, изворотливость, склонность к отчаянным поступкам. На тонущем корабле она будет одной из первых, кто хитростью, ловкостью или обманом запрыгнет в шлюпку, и Уилл заранее ненавидит её за это. И да, время, проведённое с Ганнибалом, берёт своё — его тоже раздражает выставленная напоказ посредственность. Он сам не обладает тонким вкусом, но хотя бы умеет не хвастаться своим невежеством. Уилл знает, что её любовник сегодня вечером занят, а значит, она полностью свободна. Уилл совершенно определённо зацепил её, и поэтому — именно поэтому — она не пригласит его сегодня на чашечку кофе. Одноразовый секс — для лавочников, вроде того профессора со странной фамилией, мужчин, необходимых ей для разрядки и утверждения собственной желанности. В кладовке у неё есть собственный портрет, как у Дориана Грея, и с каждым побеждённым мужчиной с портрета стирается одна морщинка. С перспективным клиентом, который дорого выглядит и, по всей вероятности, занимает не рядовую должность в престижной фирме, возможно, международной… о, с ним она не будет торопиться. Уилл помнит, что рядом с ним опытный рыбак. На прощание Уилл целует её в щёку и вдыхает резкий запах духов — как только её мужчины терпят подобное? «Обворожительный парфюм», — бросает он на прощание. Теперь Уилл знает её подъезд, выведать номер квартиры не составит труда, единственная сложность — узнать пароль. Девичья фамилия матери, кличка любимой кошки?

***

— Вас когда-нибудь рисовали, Аньес? — Могла ли я желать когда-либо, чтобы мой образ запечатлели на бумаге? Способна ли бумага, даже в руках опытного художника, отразить не просто мою внешность, а то, кем именно я являюсь? Любые касания её оттолкнут, поэтому Ганнибал использует зрительный контакт — свой любимый приём. Интересно, она будет стесняться так, как стеснялся Уилл в их первую встречу? — Глаза — это зеркало души, Аньес. Десятки тысяч художников рисовали не просто носы, скулы или лоб, они проникались самой сутью человека, пытались выразить весь флёр женщины или пылкость мужчины на полотне, несмотря на то что в их распоряжении имелись не более и не менее, чем одни и те же краски. И века назад вывести идеальные оттенки было куда сложнее, чем сегодня, когда любой набор можно приобрести в художественном магазине. — Вы рисуете красками? — Аньес прогуливается по гостиной, всё ещё сжимая в руках чашку с чаем. Она ищет взглядом и наконец находит интересующий её мольберт — он стоит за пианино в сложенном состоянии. — Достался нам вместе с квартирой, я редко его использую, — отвечает Ганнибал, присаживаясь на диван рядом с ней. — Как и краски. Предпочитаю карандаш — с помощью графики можно добиться бо́льшей чёткости в передаче эмоций, когда рисуешь портрет. — Лица, лица, снова лица, — недовольно повторяет Аньес. — На улицах, в журналах, в социальных сетях. «Книга лиц» — как ловко придумано! Будто бы лицо что-то значит. Моё лицо досталось мне настолько же случайно, как вам — этот мольберт. Я не просила его, не выбирала, оно просто прилагается к самому факту моего существования. Отдельные машины разнятся лишь производственным номером. Производственный же номер человеческого материала — лицо, это случайное и неповторимое сочетание черт. В нём не отражается ни характер, ни душа, ни то, что мы называем «я». Лицо — всего-навсего номер экземпляра. — Тем не менее ваше лицо не похоже ни на одно другое. — Ганнибал отвечает с терпеливой участливостью старого доктора. — Представьте себе, что вы живёте в мире, где нет зеркал. Вы думали бы о своём лице, вы представляли бы его как внешний образ того, что внутри вас. А потом, когда вам было бы сорок, кто-то впервые в жизни показал бы вам зеркало. Представьте себе этот кошмар! Увидеть совершенно чужое лицо. И тогда то, о чем я говорю, стало бы предельно ясным: твоё лицо не есть ты. — Когда любишь кого-то, любишь его лицо, и оно, таким образом, становится непохожим на другие. В сознании Ганнибала отчётливо всплывают события сегодняшнего утра: как он входил между губ Уилла, как восхищался чертами лица, искажёнными работой над его членом. Ганнибал не может сказать, когда именно понял, что Уилл важен для него, а не просто очередная фигура на шахматной доске, которой он представлял почти весь окружающий мир. Когда же это произошло? Наверное, в тот момент, когда Ганнибал уже успел похоронить его в своём сознании после слов Тобиаса. В то самое мгновение, когда Уилл вошёл в его кабинет вслед за массивным и исполненным подозрительности Джеком. Но это не была влюблённость в том самом плане, в котором её описывают большинство людей. Когда же его увлечение опытным игроком перешло в жгучую страсть, когда он посмел возжелать Уилла сильнее всех других удовольствий этого богатого мира? Его уложенные волосы и выглаженная рубашка, когда он переступает порог кабинета ровно в девятнадцать тридцать. Его уверенный взгляд, когда он нажимает на курок пистолета, направленного на Кларка Ингрэма. Его костюм не по размеру и лицо в ссадинах, когда, сидя на музейной скамейке, они любуются бессмертной картиной Боттичелли. Кровь Корделла на его губах сутками позже и ошмёток мяса на белоснежной тарелке. Все эти застывшие мгновения вместе и ни одно из них конкретно — все дороги вели его к Уиллу. Ганнибал строит в голове различные версии реальности — что если бы Уилл, при том же интеллекте и чувствительности, был уродлив? Не обязательно имел физические дефекты, а просто слишком тощий, или наоборот, с огромной лысиной и свисающим подбородком. Что значит симпатия, какую ты испытываешь к тому или иному? Как ты можешь при этом исключать тело? Разве человек, из которого ты вычтешь тело, всё ещё человек? Могло ли произойти наоборот, и внешность Уилла настолько бы очаровала, влюбила Ганнибала с первого же взгляда, покорила, сделала бы рабом прекрасного? Если люди столетиями преклоняются перед произведениями искусства, разве грешно́ отдать жизнь за человеческую красоту? Что, если бы жажда обладать Уиллом в телесном плане остановила бы его развитие, развитие их отношений? Воображение Ганнибала отматывает плёнку ровно на пять лет назад, в ту самую осень, и он рисует мир, в котором Уилл всё ещё приходит к Ганнибалу на консультации, но Ганнибал уже безумно в него влюблён и жаждет его, насыщаясь одним лишь взглядом. Мир, в котором они любовники, но Уилл не знает ничего о нём, и не приходится проходить через расставание, предательство и почти полное отсутствие надежды в стенах Балтиморской психиатрической клиники? Нет, все события, даже самые болезненные, имели смысл, без всех пройденных совместно дорог они не смогли бы оказаться здесь, в Париже. Они могли оказаться в Париже, но при этом были бы лишь случайными любовниками, которые бы не могли насытиться друг другом, но не проявляли интереса к внутреннему миру любимого человека. Не знали бы друг друга настоящих. В своём безумии они гордились бы тем, что, кроме любви, их ничего не заинтересовало между собой. Странная вещь: они были бы влюблены до безумия, но при этом не интересовались бы друг другом. Более того: они были бы влюблены до безумия и именно потому не интересовались различиями, которые могли бы их развести. В этом году, в этой осени и в этом Париже всё иначе — они знают друг друга досконально, но при этом между их отношениями и влюблённостью — бездна. Аньес допивает почти холодный чай и опускает голову, вглядываясь в фарфоровое дно чашки. Пышные рукава платья чуть спадают с опущенных плеч, а закрывающие её лицо волосы стирают черты. Ганнибалу легко понять, что это маска, он много раз имел возможность наблюдать подобный трюк во время сеансов с пациентами. Аньес отходит к окну и всматривается в созревающий закат; когда-то в его кабинете Марго поступала точно так же, когда не хотела освещать наиболее волнующую её тему, когда желала скрыть пустоту на дне своих глаз. Точно также поступает и Аньес — она скрывает пустоту. Ганнибала пронзает осознание куда более глубокой истины — Аньес никогда никого не любила. — Женщины на картинах готических мастеров двигаются, чуть выставив вперёд живот. И опустив голову книзу. Ваша походка — походка готической девственницы. Лютнистки из оркестра ангелов. Ваша грудь обращена к небу, ваш живот обращён к небу, но ваша голова, знающая о тщете всего сущего, склоняется к праху. Аньес улыбается мягкой всезнающей улыбкой, и её взгляд скользит мимо Ганнибала по книжным полкам в соседней комнате, по смятым подушкам на диване, следует за лучом солнца, пробивающимся из приоткрытой лоджии. Он жёстко берёт её лицо в свои руки и разворачивает, заставляя увидеть себя. Ганнибал просто пронзает её взглядом, и чашка, соприкоснувшись с твёрдой поверхностью пола, разбивается на мелкие осколки. — Я желал бы нарисовать ваш портрет, когда свет будет падать на вас слева. Поверьте, ваше лицо будет только вашим, и ничьим более. Аньес позволяет увлечь себя на лоджию и повернуть лицо к свету. Ганнибал был прав — лучи касаются её кожи нежно, ему достаточно единожды увидеть её такой, и в его Дворце Памяти, в самом далёком его уголке он сможет нажать на выключатель и включить сегодняшний закат и замершую в одной позе Аньес, чьи плечи ласкают последние лучи солнца. Он берёт в руки карандаш и ведёт первую линию. — Вы можете сложить руки так, как вам удобно, и погрузиться в приятные мысли. — Какой же я тогда буду готической девой? — улыбается она, расслабляя кисти рук. Ганнибал же улыбается по абсолютно другой причине — даже не покидая дом и не придумывая сложных схем, он воплощает свой замысел. Они оба — и Аньес, и Уилл — детали его замысла, персонажи одной картины. Ганнибал обожает комбинации, в которых картины пишут себя сами, а вся его роль сводится к тому, чтобы добавить самую изюминку истории, посадить вишенку на торт. Откладывая альбом, он касается пальцами её шеи, плеч. Он всматривается в мелкие морщины на лице Аньес, заметные только вблизи седые волоски — их ещё не так много, чтобы следовало красить волосы, но и не настолько мало, чтобы они остались незаметными. Ганнибал знает: Аньес без объяснений рассталась с последним любовником, когда однажды заметила в зеркале невидимые ранее изъяны, когда встретила старость, уже начавшую вгрызаться в неё. Он цепляет оборки на рукавах, поддевает самыми кончиками пальцев, проникая под ткань, аккуратно скользя по коже ногтями. Когда одним резким движением он дёргает платье вниз, Аньес не успевает даже вскрикнуть, она только резко втягивает воздух, чуть не захлёбываясь собственным вдохом. — Художник подобен доктору, его не следует стесняться. Он проводит руками по её груди, словно по полотну — аккуратно, бережно, с оценивающим взглядом мастера, но не с вожделением. Сложно понять, она кайфует от собственной обнажённости или наоборот, стыдится её: рукавов, опущенных до локтей, груди, подставленной ярко-красным закатным лучам. Как молодую девушку удерживают рамки приличия, и она подсознательно благодарна мужчине, решившемуся вместо неё их нарушить, так и женщину в возрасте стесняет собственное стареющее тело, и она благодарит мужчину, всё ещё признающего привлекательность её форм. — В 1450-м году ваша тёзка, Аньес Сорель, фаворитка короля Франции Карла VII, ввела в моду платья с низким квадратным декольте — настолько низким, что груди были полностью обнажены. В шестнадцатом веке моде следовали все женщины поголовно, от королев до проституток. В то же время обнажать лодыжки считалось верхом неприличия. — Расстояние между ними, рассекаемое солнцем и ароматом вишни с каркаде, не увеличивается и не сокращается. — У меня осталось не так много времени до заката, следует поспешить. Ганнибал возвращается к работе, и они оба не произносят ни слова, пока лоджия не погружается в густую ароматную тьму.

***

Ганнибал открывает дверь раньше, чем Уилл успевает достать ключи. Уилл подсознательно ожидает то ли продолжения вечерней ссоры, то ли очередной попытки разрешить её в постели. Вместо этого Ганнибал показушно-доброжелателен, и это настораживает — не примешано ли в ужин снотворное или, наоборот, афродизиак? Возможно, всё дело в его идеальном обонянии, забывая о котором, Уилл и пролетел однажды довольно жёстко. От него сейчас за версту должно нести женскими духами, и для того, чтобы учуять их запах, не нужно обладать чувствительностью Ганнибала. Насыщенный, вязкий вкус… с Ганнибала станется подумать, что Уилл ни с кем не встречался, а просто вылил на себя пробник женских духов в ближайшей парфюмерии. Уилл почему-то решает про себя, что тот мог просто узнать аромат именно той женщины, но ведь они тогда наблюдали из окна, а, когда спустились, её запах должен был слиться с сотней тонов и полутонов, наполнявших улицу. Но нет, Ганнибал приготовился встречать Уилла, как только услышал открывающиеся двери лифта. Значит, оставался ещё один вариант — он просто втихую сделал какую-то ответную гадость и ждёт, то ли пока Уилл сам включит свою эмпатию и додумается, в чём дело, либо пока самому Ганнибалу представится возможность продемонстрировать свои таланты. Уилл проходит по квартире как по месту преступления, ищет улики, разложенные специально для него. Ожидание не затягивается дольше положенного — на журнальном столике свежий портрет, лицо узнаваемо. Более того — при иных обстоятельствах Уилл даже восхитился бы талантом и трудолюбием Ганнибала, но сейчас, вместо ожидаемой ярости, ему просто-напросто смешно. Уилл оборачивается и встречается с танцующими чёртиками в янтарных глазах: они уже не злятся друг на друга, их обмен взглядами это спарринг — кто первый не вынесет и приподнимет уголок губ в ехидной улыбке. Ганнибал интересуется вежливо и абсолютно невозмутимо: — Ты что, ревнуешь?