Прелюдии

— Это моё любимое место, — произносит Аньес, поправляя углы подстилки. Она достаёт из машины термос с чаем и контейнеры с едой. Трава начинает желтеть, и деревья переливаются всеми цветами — среди океана зелёных листьев проступают жёлтые и даже багрово-кровавые островки. Они сидят на берегу реки, и вода наполняет их обоих изнутри. — Ты любишь лежать на траве, устремив глаза к небу, и наблюдать, как плывут облака. Подозреваю, в такие минуты ты наиболее близка к отметке «счастье». Уилл представляет, как поток вступает в неё и уносит из неё всю боль и грязь: её «я». Аньес не отвечает, но они слишком хорошо друг друга чувствуют, чтобы подтверждать очевидные истины словами. Уилл знает, что прав. Свежий хлеб, фаршированные яйца, поджаренные баварские сосиски — Ганнибал сам собирал им походный завтрак. Даже соус в одноразовых упаковках. Аньес не знает об их ссоре, но должна была почувствовать, что стала причиной разлада, даже несмотря на то что Уилл не показывает это ни единым жестом или словом. Ганнибал по-прежнему с ним вежлив, но как бы отстранён, и Уилл силой воли заставляет не думать себя о проблемах, пока не вернётся. Его беспокойство тоже уносит река. Намазывая масло на хлеб специальным ножом — Уилл уже научился различать всякие виды столовых приборов — он укладывает поверх тостовый сыр и лист салата. Аньес разливает чай по пластмассовым чашкам. С первым укусом Уилл старается думать только о любви, вложенной в приготовление завтрака, о заботе, поглощаемой им с каждым укусом. — Всегда останавливаюсь здесь перекусить и слиться с самым бытием — в точности таким, каким оно было до сотворения мира. Никаких людей, никаких забот, только монотонный плеск воды. — У меня когда-то был ручей. — Уилл не рассказывал никому об этом ранее. Никому, кроме Ганнибала. — Я мог посетить его в любое время, когда только желал. Стоило отключиться от окружающего мира и перенестись в воображаемый. Несколько месяцев я провёл в госпитале, и среди серых стен и скучных собеседников я почти полностью жил в своей голове. Мерный поток, шум жёлтых листьев, я стою в рыбацких штанах и кепке, лёгкий ветерок в лицо. Она держит в руках удочку, а я её руки в своих… Прости. Не в его правилах рассказывать одним женщинам о других, пусть даже Эби была ему скорее дочерью, а Аньес — другом. Уилл не может вспомнить, когда у него в последний раз был друг — пожалуй, наиболее близка к этому была Беверли. Внутри пробегает дрожь — менее всего ему хотелось, чтобы Аньес постигла участь предыдущей подруги. Он должен беречь её от своих тайн. — Ты любил свою жену? — Голос ровный, спокойный, будто бы они беседуют о погоде или о том, как правильно намазывать масло на тосты. Уилл хочет сказать, что там, у ручья, это была не она, а абсолютно другая девушка. Но слова опять лишние, Аньес и так об этом знает — ловит его мысли по тону голоса, полуприкрытым глазам, сжавшимся пальцам. Как для неё не является тайной, что Уилл не любил свою жену. Он немного смущён такой прозрачностью, откровенностью — тем, что она знает всё о его жизни, как знал когда-то доктор Лектер. Знал все мысли, все чувства Уилла, что его волнует, где именно болит. Это всё было в той, другой жизни, когда они были чужими, точнее, когда Уилл думал, что они чужие. С какого-то момента Ганнибал стал частью его жизни, сочувствующе-понимающий доктор Лектер пропал, и именно с тех пор Уилл мог обсуждать свои проблемы исключительно с воображаемой Эбигейл у воображаемого ручья. А сейчас он сидит с вполне реальной Аньес, и настоящие брызги долетают до их лиц, когда течение с особой силой ударяет о камни. Одно время его тянет рассказать ей всё, вообще всё — про то, кто он на самом деле, кто они с Ганнибалом такие, но Уилл страшится представить её реакцию. Она испугается или, наоборот, сдаст ли их властям? Можно быть сколько угодно асоциальной личностью, но перед лицом реальной угрозы все действуют шаблонно. Единственная возможность выговориться вполне вероятно обернётся смертью одного из собеседников. Взгляд теряется среди покрытых снегом вершин, и Уилл хочет на какое-то время вернуть старого доброго доктора Лектера, прийти к нему на сеанс, как ни в чём не бывало. «Знаете, доктор, мой муж… или любовник, или парень… в общем, он холоден со мной, как лёд. Далёк, подобно горным вершинам. Скажите, доктор, что мне делать, как себя спасать, как спасать нас?» — Я испытывал к ней тёплые чувства, — наконец решается Уилл на ответ. — Она была моим якорем в бушующем море, тихим берегом, плечом, на которое можно преклонить голову. Я старался не перегружать её своими проблемами, оберегать от всего, мне тогда казалось это максимально правильным — построить идеальный мир, в котором будем только мы двое. Но реальность куда более жестока. Одно время мне удавалось быть для неё всем, мне удавалось убедить самого себя, что она для меня всё. Но это было не так, и в самом конце, как и в самом начале, единственное, что нас связывало — лёгкая симпатия, взаимопонимание… и «тёплые чувства». Он молчит некоторое время, собирается с мыслями, и Аньес не торопит рассказ. — Её ни в чём нельзя винить. Она простила мне даже то, что вообще нельзя простить. Но она простила… Они словно два иностранца, каждый из которых говорит на своём языке с собеседником, который его почти не понимает. И, несмотря на то что Аньес с Уиллом общаются на английском, они существуют в разных сферах, будто бы в параллельных мирах. Уилл пытается подбирать слова так, чтобы они выражали суть, но при этом не вынуждали его говорить больше, чем он собирался изначально. Пусть лучше Аньес думает, что жена смогла простить ему измену на глазах ребёнка, чем нападение больного маньяка. — Я тоже не виню Поля ни в чём, — продолжает Аньес, должно быть, уловив, что на этом история Уилла оканчивается. — Ни в чём, кроме того, что испытываю к нему «тёплые чувства». Но, понимаешь, мы же не всегда были чужими, мы когда-то встречались, когда-то у нас был первый поцелуй и первый секс, и каким-то образом мы приняли решение жить вместе. Я ничего этого не помню, будто бы это и не со мной вовсе происходило, а каким-то образом мне взяли и подсунули ту жизнь, которая есть сейчас — в одной квартире с абсолютно чужим мне человеком. Уилл доливает ей чаю и тоже не торопит. Место и время, где они абсолютно не торопятся, погружённые в воспоминания и созерцание. Окружающей природы и стихий внутри себя. Уилл уверен, что стихия у них одна — холодная безбрежность вод, слишком прохладная, чтобы её могло волновать что-либо из земной суеты. — Лет двадцать пять назад мы приезжали с Полем в Альпы. Мы катались на мотоцикле по Европе и зачитывались стихами Рембо. Казалось, что жизнь — прямо здесь и сейчас… Когда этот период окончился, стало понятно, что ни за моей любовью к Рембо, ни за моей любовью к Полю ничего не стоит. Страшно думать подобные вещи, только позволь своим мыслям плыть в этом направлении — и птица выпорхнет из клетки. Что стоит за его любовью к Ганнибалу, когда нет больше ни убийств, ни преследований, только они вдвоём и Париж? Скольких Ганнибал вообще убил за свою жизнь — сотню, две? Явно, цифра должна быть трёхзначной. Но ведь не каждый же день этим заниматься… должно быть, у Ганнибала бывали довольно значительные перерывы, в которые он… Мариновал пациентов, превращая их в новых убийц, помогал расставлять акценты в рядовых семейных драмах и наблюдал, что произойдёт? Он мог жить месяцы или даже годы не то чтобы не ощущая жажды крови, но сублимируя эти желания в кулинарию или хирургию. Как быстро Ганнибалу наскучит мирное падение осенних листьев, и он возжелает бурный ураган? Львица не просто сидит в теньке саванны, она наблюдает за проходящими стадами, чтобы догнать жертву, уложить её быстрым, чётким ударом. Все эти светские вечера, презентации и прочие мероприятия, по которым его таскает Поль… Уилл представляет, как Ганнибал улыбается, заводит знакомства, он помнит его вкрадчивые манеры во время посещения театра. Сколько людей из парижского света уже в его каталоге? Включены ли в меню Поль и Аньес? Уилл возвращается мыслями в то утро, когда они с Ганнибалом наблюдали из окна, Уилл протягивал сигарету и когда… Да, он тогда попал в цель. Ганнибал присматривается не только к людям, но и к их имуществу. Детский дом и первые заработки рисунками. Вряд ли дела у Ганнибала как психотерапевта шли настолько хорошо, чтобы он мог позволить себе целые комнаты костюмов и приёмы, где кусочек мяса стоил под сотню долларов. Завещания «благодарных» пациентов — Уилл никогда не спрашивал, но это было очевидно, и сейчас он имел возможность наблюдать за тем, как Ганнибал делает это — охотится, подбирается к жертве перед последним ударом. Как только комбинация сложится, они покинут Париж. Из наблюдательного пункта возле окна Уилл переносится в мотель, в момент первого и предпоследнего их разговора с Френсисом. В секунду осознания, когда он понял, как Ганнибалу удалось убедить Доллархайда напасть на Молли с сыном. Френсис не мог принести Дракону в жертву любимую девушку, и Ганнибал предложил заменить её на Молли… отличный трюк. Когда придёт время покинуть Париж, Уилл не сможет принести Аньес в жертву Дракону. Он точно знает, зачем затеял это знакомство в ювелирном — когда наступит время, Уилл надеется, что его личное божество устроит другая жертва с глазами Аньес. — У вас с женой были дети? — Сын от её первого брака, — отвечает Уилл. — Я пытался наладить с ним такие же отношения, как были у нас с отцом. Благо, хоть в чём-то у меня уже был опыт. К моменту, когда мы расстались, он называл меня «папа». Последний разговор был тогда, когда он уже всё знал, но мы с Молли ещё надеялись помириться. Естественно, после того, что произошло, она никогда не позволила бы нам общаться. Аньес понимающе кивает. Она, должно быть, думает, что его жена правильно поступила, оградив сына от отца с гомосексуальными склонностями. Молли тоже не знала, какими на самом деле склонностями опасен Уилл. — Иногда у меня ощущение, что Брижит — моя приёмная дочь. У меня ещё нет старческого маразма, я прекрасно помню, как была беременна, как рожала её, как кормила грудью, но она мне — словно чужая. — Аньес обхватывает руками колени и смотрит вдаль. — Тем более у неё давно своя жизнь, своя семья. Что будет, если я исчезну — заметят ли они это… Поль? Брижит? Я просила бы лишь о том, чтобы время от времени они посылали мне весточку о своём житье-бытье, поскольку мне надо быть уверенной, что с ними ничего плохого не происходит. Это-то как раз труднее всего выразить и объяснить: что мне необходимо знать, как им живётся, но при этом я совсем не жажду видеть их и быть с ними. Как объяснить, что я хочу знать, что у них всё хорошо, но при этом читать это словно новости в газете, а не выслушивать, как неумолкающее радио. Я — психопат? Как-то гуглила термин «психопат», и была удивлена тем, сколько галочек отметила. Уилл добродушно смеётся. Он хочет коснуться её как-то ободряюще — взять её лицо в свои руки или похлопать по плечу — но не находит, как это сделать. — Поверь, я видел столько моральных уродов на своём пути, и ты точно не одна из них. Ты ангел. Это просто усталость, это пройдёт, когда ты вернёшься. — Он наконец решается её приобнять, за плечи, по-дружески, но слишком сильно, так, что из её рук чуть не выпадает бутерброд. Уилл уже и отвык от ощущений женского тела — даже когда они с Ганнибалом касаются друг друга с нежностью, это всё равно грубовато, всегда чуть сильнее, чем нужно. — Скажи, у тебя когда-либо были свои дети, Джек? Опять удар, как только ему удалось расслабиться. Уилл убирает руку, отворачивается и смотрит вдаль. Он не знает, как рассказать ей всё… об умирающей Эбигейл на его руках, о широком красном шраме на животе Марго. — Он заставил её сделать аборт. Лучше часть правды. Наименьшая доля правды, которую Аньес готова принять. — Твою жену? Она не извиняется, что не хотела поранить — она хотела. Пусть Аньес не психопат, но нечто садистско-исследовательское в ней есть, если бы Ганнибал держал руку на кнопке, запускающей полное уничтожение мира, Аньес помогла бы её нажать. — Нет, женщину, с которой я встречался до неё. Это было ещё лет пять назад. Уилл всё думает, стоит ли говорить дальше, но плотина прорывается сама собой. — Всё было обречено с самого начала, с первой нашей встречи. Стоило её избежать — и вселенная пошла бы по иной траектории. Ох, если бы я знал тогда, чем всё обернётся, знал бы, сколько дров мы наломаем вместе… я убил бы его сразу же, в первую же встречу, пока не успел полюбить. И сейчас не сидел бы здесь с тобой, а отбывал пожизненное заключение. Аньес, должно быть, думает, что Уилл говорит на эмоциях, приукрашивая действительность. Она не предполагает даже, что знай Уилл тогда, чем всё обернётся, он не задумываясь нажал бы на курок прямо на глазах у Джека, и сейчас терпел бы тупые тесты Чилтона и его противную липкую улыбку, совершенно точно зная, что поступил правильно. Так поступить мог тот, тогдашний Уилл, а сегодняшний уже пленён своим безрассудством, собственной дикой страстью, и нет пути назад. — Твой ручей… — Аньес резко поднимает на него глаза. — Его тоже уничтожил он? Уилла передёргивает от воспоминаний, и он слегка кивает. Дальше разговаривать фактически не о чем, и, несмотря на боль, Уилл всё равно благодарен Аньес той же странной благодарностью, которой благодарен Ганнибалу за все пройденные испытания. Ему так не хватало выговориться, а первый он бы не начал задевать темы, не связанные с погодой или рыбалкой. Уилл аккуратно упаковывает судочки в один пакет, а мусор — в другой. Направляясь к машине, он понимает, что ещё самой крохи не хватает в этом разговоре, не поставлена точка. — С женой я виноват сам. — Слова звучат сухо, как любое вынужденное признание, но он должен быть честен — если не с Аньес, то хотя бы с самим собой. — Не следовало заводить семью, когда любишь другого человека. — Мне тоже. Голос такой же сухой и безжизненный, по её тону становится ясно, что восстановить свою любовь Аньес не надеется. Она надевает тёмные очки, и Уилл нажимает на газ. Бессмысленно спрашивать, что происходило — она либо расскажет сама, либо нет. Трасса бежит под колесами километр за километром.

***

— Когда мне было восемь, а мать была полностью погружена в возню с новорождённой сестрёнкой, мы с отцом часто гуляли лесными тропами. Уилл держит в руках инструменты и молчаливо ожидает, пока Аньес сделает первый шаг, но она просто смотрит на лицо отца, выгравированное на надгробном камне. Каждый снова думает о своём. Наконец она отходит на шаг, но потом опять останавливается и всматривается в его черты — в утерянной близости не хватает всегда последней секунды. — Мы жили на вилле в пригороде Берна. Дом был окружён садом, а выйдя через калитку и прогулявшись совсем немного, можно было оказаться в лесу. Кладбище находится на окраине, Аньес с Уиллом укладывают вещи в машину и решают пройтись по близлежащему лесу. — Мы часто отправлялись вдвоём в долгие прогулки, и отец отвечал на бесчисленные вопросы, — продолжает свою историю Аньес. — От тех разговоров в памяти у меня остались лишь отдельные его суждения, точно черепки диковинных тарелок, которые, став взрослой, я силилась снова склеить воедино. Ветки трещат под ботинками, и Уилл думает, насколько же сильно Аньес хочется остаться здесь навсегда. Он ловит себя на мысли, что готов помочь ей в этом — нет ничего проще. Только Ганнибалу придётся тогда срываться из-за него с насиженного места. Почему любое влечение, любая привязанность в Уилле сочетается с желанием видеть интересный ему объект… связанным, залитым кровью, мёртвым. Интересно, так было с самого начала? Он не может вспомнить. — Меня всегда удивляло, как он воспринимает мир — его математический ум всегда находил немного для мистики, поясняя и её при помощи формул. Отец рассказывал мне о том, как видит Бога — программистом, который запустил жизнь на нашей планете по отдельному образцу, и каждый человек — всего лишь деталь программы. Все наши действия, влечения, стремления — всё прописано, и поэтому молитвы бессмысленны. Ты же не станешь молиться Эдисону каждый раз, когда у тебя перегорает лампочка! Уилл кивает и разводит руками. Он думает, что каждый лепит бога по своему образу и подобию. Для Аньес, обожавшей отца-математика, работающей в крупной IT-компании, Бог — программист. Бог сотворил мир и потом покинул его на произвол осиротелых людей, что, взывая к Нему, они говорят в пустоту, не получая отклика — эта мысль не нова. Но одно дело быть покинутым Богом наших предков, и совсем другое, если нас покинул Бог — изобретатель космического компьютера. Для Ганнибала Бог — разрушитель, Бог — творец. Не просто сторонний наблюдатель, удалившийся после того, как вытащил флешку, а зритель, восседающий в первом ряду партера, наблюдающий, смакующий все созданные Им передряги, Ему, напротив, приятны стоны актеров на сцене, но Он не планирует им помогать. — Родители отца были немцами, поселившимися в Венгрии. Отец в юности учился в Париже, а меня родители отдали во французскую гимназию. Он позволял себе единственное доступное немцу утешение — цитировать мне великого Гёте. Это наиболее известное из всех немецких стихотворений, какие когда-либо были написаны — его учат наизусть все немецкие дети: Ü ber allen Gipfeln Ist Ruh' In allen Wipfeln Spü rest Du Kaum einen Hauch; Die Vö gelein schweigen im Walde Warte nur, balde Ruhest Du auch. Над всеми холмами Покой, В верхушках деревьев Ты не услышишь Даже дыхания; Птицы молчат в лесу. Подожди лишь, скоро И ты отдохнёшь. У каждой строки — разное число слогов, мы старались шагать в его стихотворном ритме. Из-за неправильности размера это было совсем непросто, и только на последних двух строках получалось, а последнее слово мы всегда выкрикивали так, что его было слышно за километр. Она не знает, чем бы занять руки, чем закрыть лицо, но Уилл идёт чуть поодаль, тем более что тропинки узкие, и вдвоём могут пройти разве что взрослый с ребенком, но никак не они с Аньес. Уилл рисует картину — как маленькая девочка выкрикивает слова детского стихотворения, их маленькое баловство, самый невинный и самый глубокий секрет. — Мы держались за руки, и тогда мне казалось, что так будет всегда. Засыпая, я рисовала картину, как нас ведут на расстрел, маме позволено спасти только одного с нашей семьи, и она спасает сестрёнку, а мы с отцом остаёмся вдвоём под пулями, ни разу не взглянув ни на кого, кроме друг друга. Закутавшись в одеяло на своей кроватке, я обливалась горючими слезами и испытывала невыразимое счастье, что держу отца за руку, что мы умрём вместе. Аньес блуждает, поворачивая на каждой тропинке казалось бы случайно, но Уилл чётко уверен, что они не заблудятся, что она знает все эти тропы как родные, они — её язык, как Уилл не мог бы заблудиться в Вулф Трап. — Когда мне было двенадцать, сестру отдали в детский сад, и всё вернулось на круги своя. Следующий раз мы с отцом были близки три дня перед его смертью. Мы разговаривали, или он спал, а я сидела рядом, читая. Он попросил меня не смотреть на его лицо, когда… — Фраза обрывается, и Уилл почти слышит слёзы в её голосе, но Аньес не позволяет им стекать по щекам, убирая крохотные капельки в уголках глаз. — Перед смертью он опять читал со мной то детское стихотворение, и, когда его не стало, я обрела покой. Я могла жалеть себя, но меня грела вера в то, что в других, спроектированных более совершенно вселенных отец счастлив. Это была тишина умолкших птиц в верхушках деревьев. Они присаживаются на большой поваленный ствол, и Аньес не давит, не требует. Уилл сам желает сделать это. — Когда мне было восемь, мне приходилось сопровождать отца от лодочных станций в Билокси и Гринвилле до станций на озере Эри. Пару лет мы жили в трейлере, в котором всё провоняло рыбой и машинным маслом. Я помню, как зимой вывешивал одежду, чтобы она проветрилась на морозе, и надевал покрытые инеем вещи прямо на голое тело, лишь бы в школе от меня не несло рыбой. Хотя чаще всего я учился с такими же оборванцами, каким был сам. Как ни странно, Уилл не испытывает к ней ненависти за её счастливое детство, громадную виллу и приходящую служанку, и ему абсолютно не стыдно рассказывать про себя. Само это место, чистое, естественное, не предполагает неискренности. — Я всегда был новеньким в школе, поэтому постоянно влезал в конфликты. Я просто собаку съел на драках, при том, что драться абсолютно не любил. Но стоило кому-то уложить меня лицом в асфальт или наоборот — мне уложить кого-то — как этого хватало, чтобы в дальнейшем ребята меня не трогали. С каждой новой школой процент моих побед возрастал, но каждый раз, когда я приходил домой с расквашенным носом и в порванной рубашке, отец в придачу отвешивал мне дополнительный подзатыльник и говорил: «Ну вот, Джеки, чувак, ты опять во что-то ввязался!» Он наливал мне уху, а я нарезал нам обоим хлеба грубого помола, и всё опять было хорошо. Уилл смотрит только на свои руки, нервно сжимает пальцы… Как получилось, что он рассказывает незнакомой женщине то, что не может рассказать самому близкому человеку, боясь… насмешек, психоанализа? Опасаясь, что всё сказанное Уиллом может вернуться бумерангом, быть использованным против него самого. Но рассказ течёт, подобно горной реке, и он не остановится, пока не выговорится окончательно. — Однажды я подслушал, как отец сказал соседу: «Мой Джеки настоящий пацан, а не тряпка, он может за себя постоять». В тот же вечер отец напился и сам добавил мне пару синяков за то, что я подслушивал, но как же я гордился его словами! Уилл тяжело сглатывает. Не всем же отцам быть профессорами, и не все читают детям сказки, тем не менее Уилл любил своего не менее сильно, чем Аньес — своего. Она в очередной раз понимает его без слов, более того — ей будто бы стыдно за свою судьбу, но с этим вопросом он разберётся потом. — Он умер, когда мне было двадцать пять, и я уже заканчивал академию. Просто перебрал в пятницу и захлебнулся собственной рвотой. Его нашли в понедельник, когда он не вышел на работу, и от тела уже начал исходить запах. Я приехал сразу же на перекладных, и когда прибыл в морг, его шея и лицо были всё ещё покрыты блевотиной, я никак не мог выбросить этот образ из головы. Уилл не плачет, он очень далёк от того, чтобы заплакать, но почти задыхается, будто бы тяжёлый камень лежит на груди, или кто-то его душит, давит… — Я всегда хотел помнить его другим. Как мы работаем в мастерской, он в больших грубых перчатках и улыбается мне из-под своих вечных свисающих на рот усов: «Джеки, чувак, подай мне во-о-о-н те чёртовы плоскогубцы». — Воздух поступает в грудь, ему становится легче. — У нас не было других родственников, и я просто высыпал его прах в море. Теперь, где бы я не плыл, на каком бы берегу не находился — я знаю, что он всегда рядом. Нигде и везде одновременно. Он может часами смотреть на море и разговаривать с отцом. Уилл вспоминает, как переплыл в одиночестве Атлантический океан, те три недели, наполненные исключительно воспоминаниями о прошлом и ветром в ушах. — Ты не должна испытывать стыд за то, что было в моей жизни, тут абсолютно нет твоей вины, — говорит наконец Уилл, и берёт её руки в свои. — Я знаю, — отвечает Аньес и поднимается с места. — Пора направляться обратно, пока не стемнело. Только покажу тебе ещё одно место. Уилл следует за ней. Эта поездка выдалась полезной не только для Аньес; может, однажды он ещё раз поедет в горы. Будь его воля… — У тебя есть море, у меня — горы. Когда мне становится сложно, я закрываю глаза и прислушиваюсь к звукам охотничьего рожка, который доносится из глубины далёких лесов. В тех лесах тропы, на одной из них стоит отец, улыбается и зовет меня к себе. И я знаю, какой тропинкой бы я не пошла, все дороги ведут меня к нему… «И я знаю, какой тропинкой бы я не пошёл, все дороги ведут меня к нему…» Уилл думает уже не об отце, а о Ганнибале. Куда заведёт их общая дорога? Аньес выводит Уилла к обрыву, с которого идеально видно простирающийся лес в разноцветной осенней палитре и возвышающиеся верхушки гор на его фоне. Уилл достаёт из кармана мобильник, наводит камеру и делает фото. — Не упади, фотоохотник. — Аньес придерживает его за рукав. «Моё самое сумасшедшее желание — жить с тобой вдвоём в этом месте», — пишет Уилл и отправляет ммс. Возможно, сообщение дойдёт, уже когда они доберутся до отеля. Аньес убирает руку с его плеча и смущённо улыбается, в уголках глаз опять слёзы, но это скорее слёзы радости — радости за Уилла или грусти от недоступности тех самых чувств в её собственной жизни. Знала бы она… Уилл не собирался показывать ей и сообщение, но не злится на Аньес, что она прочла, его чувства к Ганнибалу — явно не то, что он хотел бы от неё скрыть.

***

На ночном шоссе они едва не врезались в кавалькаду машин, набившихся друг за другом. Рядом с машинами толпятся водители и пассажиры, недовольные тем, что им приходится задерживаться в дороге, а ведь время и так не раннее. Аньес тоже останавливает машину, и они с Уиллом выходят к суетной толпе вынужденных зевак. Оказывается, неизвестная девушка этой ночью села на шоссе спиной по движению транспорта, и три машины, одна за другой, успев в последнюю секунду объехать её, вдребезги разбились, свалившись в кювет; есть погибшие и раненые. Самоубийца, осознав свою неудачу, исчезла с места катастрофы совершенно бесследно, и лишь сходные показания раненых свидетельствуют о её существовании. Мимо с воем сирен проезжает скорая помощь. Аньес принимает из чьих-то рук заваренный кофе — ночью на трассе холодно, и какая-то бабушка поит всех горячим напитком из термоса. Уилл укрывается в машине и погружается в себя, даже забыв включить обогрев. Он скользит в сознание самоубийцы легко, несмотря на то, что очень давно этого не делал и сейчас абсолютно не собирался. Этот прыжок происходит спонтанно, случается против его воли. И вот он сидит на ночном шоссе, скорчившись и уткнувшись лбом в колени, он слышит крик, рвущийся из кювета. Уилл закрывает глаза и видит эту девушку — она идёт по жизни, как по долине; она поминутно кого-то встречает и заговаривает с ним; но люди недоумённо смотрят на неё и проходят мимо, потому что её голос столь слаб, что никто не слышит его. В её тяге к самоубийству нет ничего, что пришло бы извне. Зароненная в почву её существа, она медленно взрастает, распускаясь чёрным цветком. Слышен скрип тормозов, затем страшный грохот столкновения; с закрытыми глазами и прижатым к коленям лицом она ничего не видит и лишь изумляется тому, что она жива и сидит, как сидела до этого. Во второй раз воздушная волна сбивает её наземь, удар столкновения слышится где-то на очень близком расстоянии, а вслед за ним — рвётся к тёмному небу неописуемый, страшный крик. Это так прекрасно и так страшно, что ей и самой хочется кричать, но она не может: голос будто бы задушен в горле. Оказавшись в свете фар третьей машины, она желает отскочить, но не знает в какую сторону, и с третьим ударом крик прорывается наружу, её голос вторит рёву боли, доносящемуся из кювета…. — Как ты думаешь, почему она это сделала? — Аньес захлопывает водительскую дверь и включает обогрев. Она не знает, как часто Уиллу задавали именно этот вопрос после того, как он выныривал из погружения. Словно его преследует ужасное дежавю. — Смерть, которой она жаждала, предполагала не исчезновение, а отрицание, — начинает Уилл, сам не осознавая, почему поддаётся расспросам. — Самоотрицание. Она не была довольна ни единым днём своей жизни, ни единым сказанным ею словом. Она несла себя по жизни как нечто уродливое и ненавистное, от чего нельзя избавиться. Поэтому она страстно мечтала отбросить себя, как отбрасывают помятую бумагу, как отбрасывают гнилое яблоко. Она мечтала отбросить себя, словно та, кто отбрасывает, и та, кого отбрасывают, это два разных лица. Аньес хмурится, будто бы Уилл задевает нечто внутри её, какую-то струну, настроенную на волну этой пропавшей девушки. Девушки, абсолютно не жалевшей о том, что она обрекла на гибель несколько человек. — Я бы хотела отринуть своё тело, неужели тело останется даже после смерти? — говорит Аньес в тёмную бесконечность, освещённую далекими огнями. — Возможно, другие планеты запрограммированы куда более качественно, и там жизнь не является неподъёмным бременем. Как мне отторгнуть саму себя и свою жизнь, всё, чем я являлась до сегодняшнего дня? Останется ли нечто в моем «я», или же я сотрусь полностью? — Пересекая Атлантику в последний раз, я стёр всего прежнего себя, того человека, которым я являлся там, в Америке. Мои привычки, мой дом, моя семья — все эти вещи будто бы принадлежат другому человеку, мёртвому — тому, кем я на самом деле никогда не являлся и кем никогда уже не буду. Я счастлив, что всё обернулось именно так. — Ты пытался покончить с собой? Вот только этого последнего откровения не хватало между ними… Будет ли оно последним? Уилл молча кивает, хоть не уверен, что Аньес, чей взгляд поглотила пылающая тьма, может видеть его жест. — Как видишь, самоубийца из меня тоже фиговый. Он пытается улыбнуться, как бы не было это неуместно рядом с местом автокатастрофы. Но разве не меньше ни в чём не повинных людей погибло во время побега Ганнибала? Кто был виновен в их смерти? Виновен ли Уилл в гибели полудюжины полицейских больше или меньше, чем сегодняшняя самоубийца виновата в том, что отправила на тот свет семью с двумя маленькими детьми? Аньес сидит с расширенными глазами — кажется, она не ожидала, что её предположение подтвердится. — Что пытался отринуть ты? — Ту часть, которая всегда будет стремиться к нему.

***

Уилл разувается ещё на пороге, снимая тяжёлые ботинки до того, как открыть дверь. Он знает, что Ганнибал и так проснётся даже от лёгкого шума в коридоре, и не хочет создавать лишних неудобств. Сумку, не разбирая, он забрасывает в гардеробную, задумав завтра уже перестирать пару комплектов грязной одежды, накопленной за три дня поездки, а сам направляется в душ. Ганнибал бы ничего не сказал, даже если Уилл завалился в постель просто раздевшись с дороги, но сам Уилл не хочет доставлять — любимому? — дискомфорт. Всё-таки с первого дня проживания в Париже он обещал сам себе хоть немного подстраиваться под диковинные вкусы человека, с которым живёт. Когда Уилл выходит из душа и пробирается в спальню, прикроватные часы показывают двадцать минут пятого. Силы покидают его, как только голова касается подушки, он даже не успевает привычно забросить руку или ногу на тело рядом. Просыпаясь, Уилл не сразу понимает, где он находится — слишком много мыслей смешались в голове за последние дни. Изучая узоры на потолке их парижской квартиры, он вспоминает лаконичную белую поверхность в альпийском отеле или подбитую заклёпками дверь в каюте лодки. — Расскажешь, как съездил? Уилл изо всех сил пытается уловить хотя бы малейшее натяжение в сформулированном вопросе, и, признав своё поражение, пробует отвечать так же спокойно, по-домашнему: — Ночью на трассе в автокатастрофу попали три машины, шоссе перекрыли, и мы больше часа простояли в сложившейся пробке. Не хотел будить тебя среди ночи, мы и так потревожили консьержа, не желающего открывать въезд на парковку. Уилл намазывает маслом тосты и поливает джемом, на вкус сложно различить, домашний он или покупной, а спросить об этом — значит обидеть Ганнибала. — Спасибо, что собрал нам завтрак в дорогу, мы приобщались к высокой кухне на берегу горного ручья. Чем быстрее поток, тем сложнее рыбачить в таком месте. Он не упоминает ни отправленное ммс, на которое Ганнибал никак не отреагировал, ни их ссору, предшествующую поездке. Возможно допустить варианты, что в телефоне Ганнибала не настроены ммс-уведомления, но в глубине души Уилл знает, что дело не в этом. Решиться, он должен решиться поговорить, какой бы банальной или нелепой не выглядела эта задумка. — Я не звонил, думал, что вы решили задержаться ещё на день. Поль говорил, что на вторник Аньес тоже взяла выходной. — Будет отдыхать после поездки, — спокойно комментирует Уилл. Он должен спросить сейчас, иначе не решится после. Так стыдно просить именно об этом, несмотря на то что они делают в постели. Быть может, стыд произрастает из боязни омрачить, запачкать те времена, когда их отношения были тонкой плотной тканью, почти невесомой, но удивительно прочной. На нынешнем этапе это багровое бархатное покрывало. Смятое бархатное покрывало. — Ты занят сегодня вечером? — Есть одно дело днём, но оно не займёт много времени. Ганнибал не выглядит заинтересованным или просто не выдаёт своего любопытства. В присутствии Уилла он иногда играет тоньше, чем с незнакомцами, а временами открывается полностью и до конца. Забавно такое наблюдать. — В гостиной, в девятнадцать тридцать. И вселенная на этих словах замирает, весь мир сводится к молниям между их лицами. Нечто мрачное, тёмное затягивает Уилла на дно, но он предпочитает утонуть в этой жуткой пучине, чем всегда ходить по тонкой поверхности льда. — Да, конечно, я освобожусь к этому времени, — опять поверхностная фраза, сказанная уже по-деловому. Вернулся всё-таки, доктор Лектер. — Было бы отлично, если бы ты мог освободиться к шести, в половине седьмого — ужин. — Уилл тоже будто бы приглашает коллегу на ничего не обязывающую встречу в ресторане. — И можешь высказать свои пожелания. — Предпочёл бы что-то лёгкое: подойдёт любой овощной салат и рыба на пару. Свидание? Неужели у них свидание. Нет, сеанс — это гораздо сложнее, но привычнее, ведь свиданий в общепринятом понимании этого слова у них и не было никогда. Точнее, Уилл не воспринимал их встречи в Балтиморе как свидания, а ведь как раз это и происходило. Ужины при свечах, мастерски приготовленная рыба, утопленные в арманьяке овсянки… как много он пропустил, концентрируясь только на своей игре, на том, как обыграть куда более хитрого и опытного противника. Что-нибудь лёгкое — значит ли это, что на сегодня запланирован секс? О нём не говорится прямо, как и о сеансе, но оба участника знают, что сеанс произойдёт, собственно, как и близость. Не приходит ни одной идеи, как именно провести вечер после, равно как и о чём говорить до — планирование таких вещей абсолютно не входит в число талантов Уилла. Когда-то они говорили прямо, пусть открытость и давалась им довольно сложно, маленькими шажками, тем не менее стоило настроиться на ту же волну. Любимый кулинарный сайт — когда это у Уилла появился любимый кулинарный сайт? — быстро подсказывает решение на вечер, а словарь — правильные французские названия недостающих ингредиентов. Один вопрос остаётся нерешённым — вечер не сможет обойтись без достаточной дозы алкоголя, и тут Ганнибала приходится уговаривать довольно долго. К рыбе подаётся белое вино, и это классика, а коктейли, особенно крепкие, принято употреблять как аперитив, подаваемый перед едой, а не после. В самый напряжённый момент лекции Уилл просто расплывается в улыбке от того, какой же его — кто? — забавный временами. И как же здорово, что Уилл смог разделить одно из его самых безобидных хобби — пусть Ганнибал сколько угодно в ответ подсмеивается над тем, как Уилл обращается с пароваркой. Вместо ожидаемой обиды, Ганнибал отвечает куда более сдержанной улыбкой и просто называет необходимые напитки.

***

Белый ром, голубой ликёр Кюрасао, грейпфрутовый сок и ещё немного минеральной воды. Наиболее сложным этапом оказывается поиск плодов физалиса — прежде Уилл и не предполагал о существовании такого растения. Девятнадцать двадцать девять на настенных часах в гостиной. Он сидит в одной из лучших приобретённых ему Ганнибалом рубашек, вальяжно закинув ногу на ногу и сосредоточенно-неторопливо помешивая трубочкой лёд в стакане. Желание чётко сформулировано, и Уилл не может найти в себе его истоки — оно пришло к нему от покрытых снегом вершин, отражённых в его глазах, или от плавающих льдинок на дне голубоватого напитка? Было сложно удержаться, чтобы не приобрести новые формочки для льда, тем более все покупки на кухню Ганнибал считает чуть ли не своими личными подарками. — Добрый вечер, доктор Лектер, — произносит Уилл, когда Ганнибал опускается на диван напротив его кресла. Позы зеркальны относительно их предыдущего напряжённого разговора в этой комнате, окончившегося эрзацем соития. — Добрый вечер, Уилл. То же самое воспоминание, но уже другое. Вместо фланелевых рубашек и рыбацкого жилета — аккуратный платочек в петлице под цвет ремня и носков, вместо записной книжки в руках доктора — ледяной коктейль. Признания останутся записанными на тонкой пергаментной бумаге памяти, а привкус грейпфрута ещё долго будет вызывать воспоминания об этом вечере, и от Уилла зависит, будет ли он удачным, насколько нужные слова получится подобрать, насколько точными движениями прикоснуться… покорить. — Что привело вас на сегодняшний сеанс, Уилл? — начинает разговор доктор. «Знаете, доктор, мой муж… или любовник, или парень… в общем, он холоден со мной, как лёд. Далёк, подобно горным вершинам. Скажите, доктор, что мне делать, как себя спасать, как спасать нас?» — Однажды я пришёл к вам, потому что мне было необходимо разобраться в собственных чувствах к одному человеку. Сегодня я уверен в том, что хочу быть с этим человеком так долго, как только получится у таких странных и неприспособленных к семейной жизни людей. — Что даёт вам эту уверенность, Уилл? Думаете, эти чувства взаимны? — Он держит в руках стакан с коктейлем и не пьёт, лёд тает, разбавляя напиток. — Я знаю, что эти чувства взаимны. Долгий взгляд, настолько же долгий, как утром, когда назревающий разговор только-только завис в воздухе. — Многие могут вам позавидовать, Уилл. — Ганнибал всё же решается на первый глоток. — Почему же вам понадобилась помощь психотерапевта? Где во времени и пространстве находится точка, когда было принято это решение? — В Альпах, — не задумываясь, отвечает он. — Я смотрел на горные вершины, божественно красивые в своём величии и настолько же далёкие, непокорённые, и думал о нём — о человеке, который мне близок и в то же время нас словно разделяют километры лесов и рек. Столько времени мы жаждали обрести друг друга, а когда оказались в одной квартире, то ведём себя будто бы студенты, снимающие вместе комнату, каждый из которых живёт своей жизнью. — Человеческий организм устроен таким образом, чтобы испытывать чувства удовольствия или боли короткими вспышками. Эйфория — позитивно окрашенный аффект, а любой аффект характеризуется кратковременностью и высокой интенсивностью. — Ганнибал цитирует прописные истины, давно известные самому Уиллу, они оба говорят очевидные вещи. — Вы же читали лекции в Куантико, Уилл, скажите мне — на чём попадается большинство серийных убийц? — На неумении управлять собственным голодом, — он отвечает, практически не задумываясь, машинально. — После первой поглощённой жертвы следует вторая, затем следующая, и каждая приносит всё меньше удовольствия, промежутки между нападениями приходится сокращать. Это состояние подобно наркозависимости, когда зависимый человек повышает дозу и частоту приёма до того момента, пока не сгорит дотла. Каждый серийный убийца знает, что его поймают, и боязнь приближающейся агонии только подстёгивает его аппетит. — Сексуальная необузданность подростка, — констатирует доктор. На его лице не двигается ни единый мускул, пальцы сложены один к одному. — Нас не поймают, Уилл, пока мы будем благоразумны. Как только Ганнибал переходит на «мы», их разговор рискует стать личным и скатиться до элементарной ссоры. Ты вовсе не этого добивался, совсем не этого. — Я хочу обладать им полностью, — возвращается Уилл к прежней отстранённой манере. — Его кулинарными пристрастиями и странными книгами, выглаженными костюмами и ироничным взглядом на окружающий мир. Подростковая влюблённость сводится к зажатым поцелуям в тупиках школьных коридоров и глухой обиде после примитивного удовлетворения первого, яркого желания. Зрелое же чувство — это желание полностью погрузиться в человека, его чувства, мысли, желания, окунуться в них до конца. Вам знакома эта жажда, доктор? Ганнибал облизывает губы, быстро и будто бы от неловкости, но в то же время этот жест не лишён сексуальности. — Вы со своим… — он тоже долго подыскивает нужное слово, вопрошая взглядом Уилла, но тот не помогает, хоть и отлично понимает вопрос. — Вы со своим партнёром, Уилл, никогда не сможете стать одним человеком — эта иллюзия не менее обманчива, чем иллюзия жизни в непрерывной эйфории. Разве в отношениях принятие другого человека и отличий в нём не менее важно, чем познание того, что вас объединяет? — Изначально наши жизненные пути протекали будто бы в разных мирах, а то, что объединяло нас, ещё более запретно, чем наркотики. — Вздох, взгляд, глоток. — Иногда я думаю, что мы начали заниматься сексом исключительно потому, что убийства в нашем положении недоступны. Не убийства как сублимация сексуальных желаний, а секс как безопасный выплеск агрессии. — У вас секс ассоциируется только с агрессией, Уилл? — Сам Уилл уверен, что даже полная невозмутимость его доктора даёт сбои на этих словах. — Всегда ли так было? — Всегда. Он сглатывает. — В старшем подростковом возрасте секс был чем-то вроде школьных драк в раннеподростковом. Вещью, которая интересна не сама по себе, а как средство достижения статуса в коллективе. — Уилл отводит глаза от собственных сложенных рук и следующие слова выговаривает, глядя прямо Ганнибалу в лицо. — Что вам известно о школьных драках, доктор? — Когда нас с сестрой отдали в интернат, мне было десять, а ей — восемь. — Лицо Ганнибала не меняется, разве что на нём проступает нотка отвращения. — Государство, которое считает, что способно позаботиться о детях больше, чем они сами способны позаботиться о себе. Поверьте, Уилл, я знаю о школьных драках куда больше, чем следовало бы знать. Почему они никогда не говорили об этом? Прошлое Ганнибала, детство, Миша — всё это лежит словно тайна за семью печатями. В то же время Уилл никогда не рассказывал те откровения, которые без стеснения выложил Аньес на этих выходных. В его рассказе не было чего-то необычного, либо того, что выставляло бы самого Уилла в неприглядном свете — ведь не выбирает же человек, где ему родиться, в конце-концов — но при этом он не решался посвятить в это самого близкого ему человека. Человека, с которым, как он утверждал несколькими минутами ранее, согласен провести оставшийся ему отрезок жизни. С Аньес сработал эффект случайного попутчика — им обоим было просто выложить всё, поскольку оба знали, что это мимолётное знакомство не перерастёт ни во что иное. С Ганнибалом о таких вещах они смогли заговорить вслух, лишь надев на себя маски психотерапевта и пациента. Когда они те, кем являются, ходят они в масках или без? Он принимает решение не торопить Ганнибала с откровениями. Пусть расскажет, когда будет готов. Сейчас Уилл даже благодарен за предоставленную автономию и возможность говорить о вещах, которые его волнуют, в то время и в том формате, когда ему самому это кажется уместным. Он бы не выдержал давления Ганнибала в этом вопросе, ведь прекрасно знает, как именно Ганнибал умеет давить. — Женщины, — продолжает Уилл. — Позже с ними всегда было сложно. Романы на одну ночь — one night stand — всегда были жаркими и крышесносящими, в то время как постоянные отношения… Знаешь, эти отношения, когда вы ходите сначала в кафе, потом в кино, затем обсуждаете планы на будущее и знакомитесь с её родителями. Я постоянно в них путался, попадал в паутину… Приходилось сдерживаться, сохранять лицо — и в итоге страсть всегда была принесена в жертву на алтарь любви. Кто бы не говорил слово «алтарь», он подразумевает и слово «жертва». — Скажите, Уилл, со своими случайными партнёршами вы всегда боялись… боялись, что поддадитесь своей страсти, своему желанию и забудете о самоконтроле, что сожмёте руки на шее чуть сильнее, чем нужно?.. — Вот теперь в глазах напротив загорается искренний интерес. — Да, я часто прорабатывал в голове, что может произойти в подобной ситуации, чем я рискую. Именно поэтому это и были связи на одну ночь, когда следующим утром просыпаешься в одиночестве, без необходимости пояснять свои склонности. Даже в такие ночи я всегда держал контроль над собой, и где-то там, на периферии, горело осознание того, какие вещи можно себе позволить, а где край, за который не следует переступать. — Вы загоняли себя в тупик, — заключает доктор. — Я не считал тогда это положение тупиковым, в конце концов у меня не так часто наклёвывались более-менее длительные отношения, и секс — далеко не единственное, что интересовало меня в жизни. — Уилл говорит отрешённо, будто бы диагностирует себя со стороны, хотя того человека, которым он являлся тогда, сейчас было бы сложно назвать собой. Тот Уилл погиб, спрыгнув с обрыва в бушующий океан. — Я фантазировал, что однажды меня найдёт страстная мазохисточка, которая будет желать, чтобы её шлепали до и таскали за волосы во время. Ну или пройдёт ещё лет десять, и вопросы секса станут вообще неактуальны в виду физиологии. Меньшее из всего, что я мог ожидать — да я даже и не фантазировал о подобном никогда — так это то, что наиболее комфортным и раскрепощающим для меня окажется секс с мужчиной. — Вам понравилось заниматься сексом с мужчинами, Уилл? — Ганнибал пытается интересоваться с вежливостью лечащего врача, но жгучий интерес сквозит в его интонации, взгляде, сбившемся дыхании. — Я говорил не о мужчинах, доктор, — прерывает Уилл его фантазии. — Мои слова касались конкретного мужчины. Странно было осознавать, насколько комфортно заниматься этим с более сильным и более опытным партнёром. Знаете, доктор, всегда мальчика убеждают, что он мужик, что он должен за себя постоять, быть самым-самым, что любая слабость делает его бабой… Насколько после этого приятно просто довериться тому, кто тебя подстрахует, осознавать, что его сила даёт силу и тебе, а не означает твою слабость. Уилл берёт пустые стаканы и удаляется на кухню, а через несколько минут возвращается со второй порцией коктейлей. С первым же глотком он выпивает половину стакана и ждёт, когда же наступит эффект — может, это случится прямо во время разговора. Они и так сейчас ходят по грани. — Мы остановились на том, — продолжает Уилл без напоминания доктора, — что сейчас впервые за всё время сексуальной жизни мне не нужно думать об ограничениях, пределах, последствиях. Я могу полностью сконцентрироваться только на собственном удовольствии или чувствах, которые испытывает партнёр, и я знаю, что он понимает меня полностью. Исчезли все эти мысли вроде: «А что она подумает?», «А как она к этому отнесётся?». Я встречаю полное принятие себя и тех способов и методов, которыми я могу и пытаюсь проявить свою любовь. И я даю ему своё полное доверие, зная, что он распорядится мной так, чтобы доставить нам обоим максимальное удовольствие; зная, что он сможет остановить меня или поправить, если я перейду черту. Или выдержать, когда я её перейду. — Агрессия, — сглатывает доктор Лектер. — Вы говорили, секс — это агрессия, Уилл. Скажите, агрессия которую вы испытываете к своему партнёру — только ли она сексуального характера? Нет ли тут затаённой злобы, обиды на что-либо иное, другой раздражитель? Уилл допивает свой коктейль, забрасывает ногу на ногу и упирается руками в подлокотники кресла. — Я отвечу на ваш вопрос, доктор. Только для начала мы должны быть оба полностью обнажены. Ганнибал медленно поднимается. В нём не то чтобы нерешительность — сложно или вообще практически невозможно применить этот эпитет к нему — в нём предвкушение. — Снимите с нас одежду, — кивает Уилл. — Сначала вы. Он раздевается неторопливо, будто бы не напоказ, но при этом зрелищно. Словно женщина, которая знает, что в её комнату просверлен глазок, и за ней наблюдают, однако не желает подавать виду, что ей известно об этом. Уилл не успел воплотить все сегодняшние идеи, а у него уже зреют следующие, и, кажется, с Ганнибалом он никогда не сможет остановиться, его красота, его грация, его своеобразная игривость — сдержанная, тонкая и невероятно обжигающая одновременно… Каждое его движение порождает сразу несколько идей, как именно его можно потрогать, погладить, использовать… Уилл позволяет себя раздевать полностью обнаженному Ганнибалу, словно они — графиня и служанка: «Расшнуруй мне корсет», «Расплети волосы». Уилл наслаждается тем, как они чувствуют тело друг друга, движения: секс ведь начинается именно с этого — с умения попасть в ритм партнёра, настроиться на его ощущения. Он укладывает Ганнибала спиной на диван, предусмотрительно подкладывая под голову подушку, а сам присаживается сбоку и наклоняется лицом к лицу. Они оба полувозбуждены, в их дыхании — привкус рома и запах грейпфрута. Смотреть в глаза друг другу оказывается делом слишком личным, и Уилл приближается так, чтобы его губы почти касались ушной раковины Ганнибала: — Доктор, вы можете повторить свой вопрос. — Уилл, та агрессия, которую вы испытываете по отношению к своему постоянному партнёру — только ли это жажда секса, либо в ней лежит затаённая обида, которую вам сложно или неуместно признавать? Уилл держит в руках стакан и крутит трубочкой тающие кубики льда на дне. Достаёт один, берёт пальцами и бережно ведёт им по тонким губам Ганнибала, в то время как тот наблюдает за его движениями из-под полуприкрытых век. Это так напоминает ту сцену, которая у них была в гардеробной, в самом начале ещё — тонкую, почти невесомую. Если тогда касания Уилла только обещали продолжение в далёком будущем, то плавящийся на губах лёд обещает продолжение прямо сейчас. — Он холоден со мной, как лёд, — говорит Уилл, в то время как льдинка в его руке опускается по линии подбородка, вниз по шее, по груди, оставляя за собой влажный голубоватый след на коже. Тело под ним резко вздрагивает, а из губ вырывается лёгкий стон, когда лёд касается левого соска. Уилл восхищается его реакцией, как восхищался бы перевёрнутой радугой над горным озером — словом, чем-то прекрасным и необычным. — Тебе правда нравится? — спрашивает он, не удержавшись и опять наклонившись к уху для большего эффекта интимности от вопроса. — В плане, может, тебе странно или неприятно, но именно не всё равно? — Ты же видишь, — говорит Ганнибал после небольшой паузы, и только чуть спустя Уилл понимает, что с первым ответом он просто томно моргнул, не задумываясь о том, что вопрошающий не может увидеть это движение. Когда он заглядывает в глаза Ганнибала, то видит его почти полностью затуманенный взгляд. Стоп, Уилл брал коктейли, чтобы напиться самому, для него это почти не доза, разве что немного для храбрости и развязности, но Ганнибал так откровенно вздрагивает под ним. Чисто для эксперимента он берёт сосок губами, ведёт по нему языком, в то время как второй начинает мять пальцами. Со своей позиции ему неудобно подглядывать за сменяющимися выражениями на лице Ганнибала, но его изящные стоны говорят сами за себя. И то, как он, изгибаясь, запрокидывает голову. Льдинка минует живот, пах, и, раздвинув его ноги пошире, Уилл вырисовывает сложные узоры на внутренней стороне бедра. Ноги стремятся сомкнуться, обхватить Уилла, поглотить собой, и Ганнибал уже не сдерживается, кажется, ещё немного — и начнёт нетерпеливо ёрзать и тереться, как кот. Желание электрическими разрядами проскакивает и искрит между ними. Уилл хочет, чтобы это случилось одновременно, но между действиями проходит несколько секунд — между тем, как Уилл сжимает пальцами правый сосок, сильно прикусывая левый, и тем, как он проталкивает льдинку внутрь его тела. На первую выходку Ганнибал реагирует достаточно громким, но одиноким «Ой», на вторую — серией мелких подрагиваний и быстрых вдохов. Эти звуки для Уилла великолепны, словно музыка. — Он холоден внутри, словно лёд, — произносит Уилл, опять прижавшись всем телом к телу под ним, а губами — к левому уху. — Может, он жаждет, чтобы ты согрел его… изнутри… своим членом. Последние два слова Ганнибал произносит тихо-тихо, почти одними губами. Можно подумать, что и не говорил он ничего подобного вслух, это всё грязные фантазии Уилла. — Стань-ка раком. Что же, Уилл тоже может грязно, но, на удивление, Ганнибал слушается и встаёт, опираясь коленями на диван, при этом укладывая руки на спинку. Как грациозно он это делает, какая же изящная дрянь его доктор. Интересно, вынесет ли старый диван такую качку, хоть в прошлый же раз вроде не развалился. Смешно представлять ещё одну историю из старых анекдотов — как они объясняют хозяевам квартиры, в какой именно момент поломали диван. — Ты бы мог сказать что-то нежное — как любишь меня, например, или что подобное, — тихо произносит Ганнибал, так между прочим. — Или такие откровения позволено слышать только твоему доктору? — Шантажист, — улыбается Уилл, извлекая из стакана ещё один кубик льда. Он нажимает на загривок, вынуждая опустить голову — да, точно также, как когда-то делал сам Ганнибал. На изгибе чётко проступают шейные позвонки, и льдинка касается самой верхушки горного хребта, чтобы соскользнуть вниз по долине позвоночника. Как-то абсолютно плевать на возраст, шрамы, следы прошлого, такие, как уродливый ожог, оставшийся ещё от Верджеров — тело под ним идеально своей чистотой, своей грациозностью. — Не зажимайся, ты думаешь, я повторю трюк ещё раз? — говорит Уилл совершенно невинным голосом, но, как только Ганнибал расслабляется, вслед за первой отправляется и вторая, бо́льшая по размерам, льдинка. В ответ на достаточно громкий вздох Уилл приглушённо смеётся, и на лице Ганнибала тоже расплывается довольная улыбка. Он похож не на удовлетворённого или предвкушающего любовника, а скорее — на человека под кайфом. Уилл — его личный наркотик и личный пик блаженства. Как раньше Уилл не любил самовлюблённость Ганнибала, так теперь ловит несказанное удовольствие от того, как тот наслаждается собой словно чем-то прекрасным, произведением искусства, и Уилл тоже начинает воспринимать его как совершенство. Уилл начинает и самого себя воспринимать как совершенство, благодаря изысканным костюмам, которые ему покупает его партнёр — ладно, пусть будет партнёр — благодаря его чуткому отношению к телу Уилла, его желаниям. — Чего ты желаешь, Уилл? Он оставляет вопрос без ответа, только увлажняет пальцы смазкой — да, он специально попросил в аптеке гель с наиболее сильным охлаждающим эффектом — и погружает сразу два. — Разве мои желания важны для тебя? — говорит он вслух. — Прошлый раз ты и не думал спрашивать, чего я хочу. — В прошлый раз не играло абсолютно никакой роли то, чего ты хочешь. Сейчас твои желания — единственное, что важно. Я хочу честный ответ: какие первые мысли посещают тебя, когда ты видишь меня в таком состоянии? — Ганнибал слегка поворачивает голову и бросает на него взгляд через плечо. Уиллу даже кажется, что он специально подаётся назад и насаживается на пальцы — немного, совсем чуть-чуть, но, быть может, этим движением просто сопровождается его полуоборот. — Выпороть, — не задумываясь, отвечает Уилл. — Долго и старательно, до того момента, пока моя собственная эрекция не станет мучительно-болезненной, пока желание тебе вставить не заменит, не затмит все остальные желания в моей жизни. И потом войти в тебя, прямо между высеченных половинок, резко, грубо, до конца, по самые яйца. Слушать твои стоны, которые будут звучать для меня подобно музыке, и вбиваться, вбиваться, вбиваться, пока не достигну полной разрядки, пока каждая капля моей энергии не перейдёт в тебя, в твоё тело. Удовлетворённый, Ганнибал опускает голову. — Ты планируешь сегодня причинять мне боль? — спрашивает он просто и прямо, будто бы интересуется прогнозом погоды на завтра или тем, предпочитает Уилл к блюду горчичный соус или томатный. — Нет… не сегодня, — так же прямо отвечает Уилл, и, наблюдая свой голос со стороны, он находит в его звучании садистские нотки. Он не может не знать, какой это эффект производит на Ганнибала. Какой эффект производят его поступательные движения пальцами, как Ганнибал живописно изгибается, и как аппетитно свисает его сочащийся смазкой член. Вот бы опуститься между его ног и попробовать на вкус — смаковать своего доктора ему понравилось ещё с прошлого раза. — Ты хочешь, чтобы я вошёл в тебя. — Да, — томным, но убедительным полушёпотом подтверждает Ганнибал. Но игра не будет простой. — Тогда попроси меня. Просто скажи: «Уилл, пожалуйста». В ответ — одно молчание. Когда-то Ганнибал добился этой фразы от Уилла, но упорно не желает произносить её сам. Двигаться в нём так приятно, а можно и третий. Что же ты? Ты же хочешь меня, почему бы не потрахаться, как нормальные люди, мало нам что ли всего прошлого недотраха? Член — абсолютно иное, чем пальцы, это вам даже любая девственница или лесбиянка подтвердит, ну зачем ты тянешь? — Зачем ты тянешь, Ганнибал? Пытаешься отсрочить момент, когда лишишься девственности? Уилл почти уверен, что заставит его смущённо покраснеть, поэтому следующая фраза звучит неожиданным откровением. — А ты уверен, что у тебя это получится, Уилл? В интонации Ганнибала столько ехидства, что, в сочетании с предыдущим признанием, она может значить только одно. — Ты говорил, у тебя не было мужчин. — И в чём здесь противоречие? Абсолютно спокойный тон в сочетании с издёвкой — неплохо ты отомстил за мой трюк. Уилл хватает его за загривок и практически бросает спиной на пол, перпендикулярно длине дивана. — Ах ты, мерзкий извращенец, — объясняет он свои действия, хотя в его характеристике больше игривого упрёка, чем реального оскорбления. — Хочу смотреть в твои бесстыжие глаза, когда ты будешь кончать. Сам он тоже сползает с дивана, расположившись между ног Ганнибала. Правую забрасывает себе на плечо, левую — в сторону, а сам облокачивается спиной на сидение. — Руки. Уиллу не нужно пояснять, этому приёму его научил сам Ганнибал, и, будто бы выполняя свои собственные требования, он послушно складывает руки за спиной, благодаря чему приподнимает таз. Дополнительный бонус к его полной беспомощности и невозможности подрочить себе. Ещё немного смазки на пальцы, и она оказывается даже лишней, ведь Ганнибал такой влажный и растянутый внутри, что готов принять Уилла прямо сейчас. Но поменять правила игры — значит проиграть. Вот и ходят оба недотраханные и такие принципиальные. — Я могу сделать то, что ты попросишь — трахнуть тебя, подрочить тебе или отсосать, стоит всего лишь попросить меня это сделать. Почти полностью закрытые глаза распахиваются, и Уилл встречает в них только дьявольски пляшущие огоньки. Ну так не достанься ж никому. Уиллу не впервые доводить партнёра до оргазма таким образом, некоторым девушкам, особенно неопытным, мог потребоваться и час времени, чтобы дойти до вершины. Бывали, конечно, и неуспешные попытки, но Уилл уверен, что его любовник — опытный малый, раз уж сам этим хвастается, и на этот раз всё получится. Он замеряет время на настенных часах, и даёт Ганнибалу куда меньше часа, но уже через пятнадцать минут дыхание превращается в измученные стоны. — Уилл… — Уилл, что? — Даже в такие моменты он пытается не терять самообладания, раз уж получилось, что Ганнибал пьяней его самого. — Ну давай, скажи хотя бы, выше или ниже, тебе же самому станет легче. Он уже не ожидает ответ, когда Ганнибал произносит, глухо, с придыханием: — Отлично, именно там, где нужно. И опять закрывает глаза, погружаясь в сладкую негу страданий. Несмотря на то, что Ганнибал спрятался от Уилла за закрытыми веками, его лицо выражает всю бурю эмоций — наслаждение и мучение, жажду оргазма и болезненные ощущения от невозможности его достичь. Он кончает ещё минут через пять, то рефлективно облизывая губы, то выстанывая имя Уилла. Сперма не выстреливает, а вытекает белой жемчужной лужицей, растекается по животу, наполняет пупок. Уилл кончает почти сразу же, двумя резкими движениями руки доводя себя до оргазма, и его вязкая субстанция смешивается с жидкостью на животе Ганнибала. — Невыносимо хочется пить. Это первые слова, которые Ганнибал произносит, отдышавшись. После всего происходившего Уилла не удивило, даже если бы он услышал громкое нецензурное ругательство. Уилл выбирается из опутавшего его тела, оставив ноги Ганнибала сложенными крест накрест на сидении дивана. Его собственный стакан пуст, а в другом остаётся немного жидкости: голубой цвет почти прозрачный за счёт воды из растаявшего льда. Одной рукой приподнимая голову Ганнибала, второй Уилл заливает ему в рот остатки коктейля.