Прелюдии

— Я гулять с Жюли. Буду на час позже, сегодня же вторник. Наберу, если заскочу на обед. Уилл машет рукой на прощание, задумываясь, как поступают в таких случаях в обычных семьях; например, Молли он бы чмокнул на прощание в щёчку. Трудно даже представить, как бы отреагировал Ганнибал на такое обращение — обрадовался или, наоборот, вложил бы всё своё презрение к подобным ритуалам в один-единственный взгляд. Странно, что при соприкосновении губ, языка, кожи, половых и выделительных органов они до сих пор так и не поцеловались по-нормальному, так, как показывают в различных романтических комедиях и мелодрамах. Жизнь, отведённая двум… нет, если не маньякам, то людям с явными отклонениями в ценностях, будет отличаться от первой влюблённости двух подростков. Вспоминая свой мир в шестнадцать, Уилл решает, что в сорок он гораздо ближе к ощущению подростковой первой влюблённости, несмотря на все пройденные и пропущенные через себя жизни. Жюли невероятно рада его видеть, точнее, она подсознательно связывает ранние визиты Уилла с долгими прогулками, и на этот раз не ошибается. Он с любовью треплет её по свисающим щёчкам. Хорошо иметь собственную, хорошо оплачиваемую работу, в которой ты специалист. Поль может позволить себе брать дела, соответствующие его статусу, а оставшееся время не торчать в конторе, а проводить с пользой и удовольствием. Кто бы говорил, как не Уилл, который живёт и смакует деликатесы даже не на деньги своего мужчины, а на… средства, завещанные его благодарными пациентами? Свежий запах выпечки, доносящийся из булочных, щекочет обоняние, но Уилл не голоден. Появляется несвойственное ему желание заглянуть в какую-нибудь кофейню на чашечку кофе с круассаном. Наверняка, Жюли не пустят с ним, а Уилл не может оставить её одну привязанной на улице, да и завтрак в одиночестве, без Ганнибала не принесёт ему особенного удовольствия. Не появляться вместе, не вызывать лишних подозрений… тут он, безусловно, прав — узнать их по отдельности, с изменившейся внешностью и манерами, в чужой компании куда сложнее, чем вместе. В то же время какой радостью было бы просто позавтракать вне дома, и не то чтобы Аньес выпекала невкусные круассаны, или Ганнибал делал несъедобные тосты. В голову даже приходит идея проснуться однажды пораньше и организовать своими руками, как это называется, «кофе в постель». Пошлая, романтическая идея, достойная только фальшивых мелодрам, но и такие, как Уилл, временами желают подобных банальностей, даже если кофе и выпечка принесены из соседней лавки. Осень, солнце уже не так пригревает, как летом, и не так близко, как в Альпах, но пасмурная погода ему по душе. Внимание Уилла останавливается на человеке в странной одежде, который стоит посреди улицы и что-то вещает прохожим. Интересно, это уличный театр или городской сумасшедший, он просит милостыню или призывает покаяться во имя Иисуса Христа? Ранее Уилл просто прошёл бы мимо, не зацепившись за странного прохожего ни единым взглядом, ни единой мыслью. Что изменилось? А изменилось то, что теперь Уилл рассматривал окружающий его мир глазами Ганнибала, его пытливо-любопытным взглядом, и эта наблюдательная позиция притягивала всё сильнее. Подходя поближе, Уилл с интересом изучает одеяние чудака и находит забавным, что по цвету он похож на Жюли — сплошные перемежающиеся коричневые узоры. На ногах потрёпанные шаровары, на шее тёплый шарф, а кофта будто бы сшита из сотни мелких лоскутков. Забавнее всего — слова, которые выкрикивает прохожий: «Автобус, mesdames et messieurs, кому нужен автобус?» Дети земли, любви или чего-то там ещё… Интересный способ заботиться об экологии, решает для себя Уилл. — На улице полно автобусов, месьё, — первым начинает он разговор. Жюли останавливается рядом и недоверчиво трётся об ноги. — Вы были когда-нибудь в Америке, месьё? — отвечает незнакомец, и Уилла слегка передёргивает. Только сегодня он думал о безопасности. — Моя тётка, царствие ей небесное, скончалась на днях, и, за неимением прочих родственников, оставила мне наследство. Представляете, наследство в Америке. А я вот и не знал, что у меня была какая-то тётка. — И вам нужен автобус, чтобы добраться в США? — пытливо-вежливо интересуется Уилл. Ни минуты не дремлющий наблюдатель в его голове записывает, что он делает это в точности так, с той же интонацией, жестами, мимикой, с какими обратился бы сам Ганнибал. — О нет, вы что! — хлопает его по плечам собеседник. — Вы когда-нибудь бывали в Америке? — Я сам американец. — О, надо же, месьё американец! — выкрикивает он достаточно громко, так, что Уиллу уже становится не то чтобы стыдно, но неуютно привлекать внимание толпы к своему узнаваемо-неузнаваемому лицу. — Неееет, — продолжает речь, по-панибратски приобнимая Уилла за плечи. — Автобус, он мне как брат. Мой бро! Сколько километров мы прогнали, объездили всю Европу, сколько девок оприходовали. Настоящий дружбан, аж жалко расставаться с ним, но ведь не вернусь уже больше в старую-добрую Европу. И прежде, чем Уилл складывает в голове частички пазла, его новый знакомый выдаёт самое главное в лоб: — Чувак, не хочешь купить автобус? Честно говоря, мысль о покупке автобуса посещала Уилл не намного чаще, чем мысль о сексе с мужчиной до знакомства с Ганнибалом, точнее говоря — практически никогда. Да и сейчас он не может придумать, зачем же ему может понадобиться транспортное средство: мотоцикл у Ганнибала есть, машину всегда можно снять или угнать, а Уилла в городе устраивает и общественный транспорт. — У тебя хоть документы на него есть, или угнал где? — вместо этого спрашивает Уилл. В конце концов купить автобус насильно его никто не заставит. — Всё в порядке, братан, документы, гараж — всё на месте. За гараж аж на два месяца вперёд заплачено, даже жалко, всё новому хозяину, всё от меня. Пойдём, тут недалеко. Гараж находится в довольно унылом месте, сложно предположить, что даже в облагороженном центре может быть такая дыра. Главное — внутри гаража места более чем предостаточно, видимо, помещение было рассчитано под транспортное средство куда большего размера. Автобус оказывается больше обычного бусика, но куда меньше трейлера, в котором Уилл когда-то жил с отцом. Снаружи он разрисован радугами, бабочками и разнообразными хиппарскими надписями в стиле «Make love not war», но как только Уилл переступает порог, воспоминания врываются в него с неведомой доселе силой. Большая раскладная кровать, при желании становящаяся крохотным диваном и столиком, холодильник, обмотанный громадной цепью — должно быть, у него постоянно отпадает дверь, крохотный столик с газовой конфоркой да не менее крохотный санузел, точнее, просто прикрытый дверцей биотуалет. Всё это как «привет» из далёкой несуществующей сказки. Должно быть, Аньес ощущает то же самое при каждом посещении Швейцарии, только «швейцария» Уилла выглядит так убого и бедно.

***

Позабытый с подростковой поры запах — Уилл делает затяжку и передаёт косячок своему новому знакомому. Оказывается, что его зовут Пол или Поль, ещё один его знакомый парижанин с этим именем. Внезапно дёргается телефон — сообщение от Аньес: «Задержусь на час», Уилл автоматически отвечает: «Ок, не спеши» и про себя решает, что ему тоже можно не спешить, и погрузиться в приятную атмосферу своих и чужих воспоминаний. Трава на Пола действует раскрепощающе, и он в своих рассказах возвращается к молодости — необычная внешность и длинная борода создают впечатление, что его спутнику под сорок, но на самом деле ему наверняка едва перевалило за тридцатник. Девчонки, оставившие свои волосы на подушке, песни под гитару у костра и застрявшие в весенней грязи буксирующие колеса, из-за которых пассажирам приходится всей гурьбой доставать его из канавы и толкать руками, держась друг за друга. Уилл легко сливается с воображаемой толпой, всё так же просто запрыгивает на волну собеседника, перенимает его слова и манеру. — Когда он выходил на пробег последний раз, чувак? — спрашивает он между прочим, и сразу попадает в яблочко. — Ну вообще… — тянет Пол, поглаживая второй рукой свернувшуюся на покрывале Жюли. — Вообще у него мотор нерабочий, всё никак руки не дойдут починить. Как-то так. И он невинно разводит руками, а Уилл, заливаясь смехом, хлопает себя по сложенным коленям, чуть не теряя равновесия, и едва не падает из своей позы лотоса прямиком носом в пол. Это же надо, каков выдумщик! Ему даже не жаль потраченного времени, всё равно ведь вышел на прогулку в ожидании более близкого знакомства с Парижем… ну вот, собственно, и познакомился. — То есть ты хочешь продать бусик, единственными достоинствами которого являются двенадцатилетний пробег по Европе да неработающий мотор? — Уилл договаривает фразу целиком, несмотря на непрекращающиеся приступы смеха. — И его надо будет ремонтировать, платить за обслуживание, аренду за гараж… Эх, выгодное дельце, ничего не скажешь! Моторы чинить он умеет, просто давно этим не занимался, что аж соскучился за почти год бездействия. Маньяки, прятки, съёмные квартиры, чужие имена… как не хватало простой чёткой техники, когда берёшь в руки отвёртку, и всё становится на свои места. Смешно думать, что он бы помог Полю отремонтировать этот автобус просто так, за бесплатно, лишь бы заняться каким-то годным делом вместо праздношатания по улицам. — Ээээ нет! — Пол легонько подпихивает его локтем под рёбра. — Тут, туууут… — он ведёт рукой, показывая на стены автобуса, — спрятаны все мои запасы. Я же не возьму их в самолёт, ещё высадят, чего доброго, и так доверия не внушаю. Так что травушка достанется новому владельцу — тому, кто приобретёт это чудо. Пол похлопывает стенку автобуса, словно это круп его верного коня, и Уилл опять заливается смехом.

***

Квартиру он застаёт погружённой во тьму и тяжёлый запах алкоголя. Уже поздно и, должно быть, Ганнибал отправился на очередную выставку или презентацию, зная, что Уилл не появится до вечера. Конечно, Ганнибал не писал ему смс, но Уилл тоже не сообщал, когда именно будет. Вполне вероятно, что они попросту разминулись. Тогда откуда взялся запах? Если только кто-то готовил очередное из своих шикарных блюд и случайно приложил об пол бутылку векового вина. Ну Ганнибал, можно хотя бы проветрить! А вот поесть сейчас — отличная идея. Уилл ещё со студенческих лет помнит, как после травы пробивает на хавчик. Идеально курить перед семейными вечерами: все экзотические блюда сразу обретут безупречный вкус, а длинные лекции об истории мирового искусства сразу станут не только познавательными, но и невероятно увлекательными. В дверях гостиной его встречает тёмная фигура, и, прежде чем приложить неудавшегося грабителя чем-то тяжёлым по голове, Уилл узнает в нём непосредственно Ганнибала. Вдребезги пьяного Ганнибала. Картина мира рушится, а ведь Уилл просил у судьбы всего один день не настолько скучный, как предыдущий. Вот уж, действительно, бойтесь своих желаний — они имеют свойство сбываться. — Ты вернулся. Первые произнесённые слова не развеяли туман вопросов, а лишь усугубили ситуацию. В таком состоянии всё вокруг кажется смешным, и единственное объяснение — что Ганнибала уже успел приложить головой кто-то до него, например, настоящий грабитель. Как только слабый свет падает на его лицо, Уилл понимает, что дружеской шуткой дело не исправишь. — Ты всё-таки решил вернуться. Руки крепко сжимают плечи, будто Ганнибалу необходимо удостовериться в его материальности, в том, что Уилл не пропадёт, не исчезнет, не растворится в воздухе. Горечь и отчаяние исказили его черты настолько, словно только что была утеряна последняя надежда на спасение. А ещё Уилл отчётливо понимает, что он плакал: нет, дыхание Ганнибала не сбивается и разводы на щеках не рассмотреть в темноте, но Уилл знает. Чувствует. Не знать причин чьих-то действий не просто дискомфортно, а даже опасно, потому что невозможно предвидеть, что в дальнейшем выкинет собеседник, как поведёт себя. В случае, когда имеешь дело с серийным убийцей, это опасней вдвойне, или даже втройне. Уилл задержался всего на час, а пьёт Ганнибал явно не последние пятнадцать минут. — Дорогой, — Уилл называет его так, пожалуй, впервые, как и берёт его лицо в свои руки, но сейчас не время для игр и дистанций. — Я говорил перед уходом, что планирую вернуться вечером и наберу тебя только в случае, если зайду на обед. По вторникам Аньес ходит в бассейн, а сегодня ей пришлось задержаться на работе. Я пришёл на час, ну даже пусть на два часа позже. Ганнибал молчит. Извиняться сейчас абсолютно неуместно, тем более сам он не раз просто ставил Уилла перед фактом, что сегодня тот проводит вечер в компании книги. — В конце концов я всегда проверяю, чтобы телефон был заряжен. Ты в любой момент мог набрать меня и удостовериться, что со мной всё в порядке. — Ну да, ты-то в порядке, — иронично бросает Ганнибал и возвращается к насиженному месту на диване. Божечки, он даже плед с собой притащил, чтобы страдать было более уютно. — Мне нужно самому догадаться, в чём дело? Или просто дождаться, пока ты придёшь в норму? Гробовое молчание подталкивает Уилла к первому варианту ответа. Ему самому придётся собрать воедино все разрозненные части мозаики, обнаруженные на «месте преступления». Итак, что мы имеем? Уилл задерживается, Ганнибал впадает в панику и начинает пить. Точнее, пить он начинает гораздо раньше, чем мог заметить опоздание Уилла, следовательно тот факт, что он задержался, стал дополнительным, возможно, даже решающим фактором, но никак не ключевой причиной. Ну да, гораздо лучше страдать тут в гордом одиночестве, чем написать одно-единственное смс. Эх, а ведь день так хорошо начинался… Итак, возвращаемся к травмирующему фактору. Судя по тому, что Ганнибал в той же одежде, что и утром, за день он никуда не выходил, даже за вином. Для того, чтобы так упарываться каждый день, у них в баре запасов хватит хоть на неделю для них двоих, и это при условии, что Уилл пьёт куда масштабнее. Что же тогда — услышал нечто ненужное от Поля? Или спустился за утренней газетой к консьержу… Новости. Плохие новости — наиболее логичное объяснение происходящему, и не важно, что вычитал Ганнибал в газете или интернете, будь это действительно стоящие новости, либо очередные грязные сплетни от их любимой недоеденной рыжули. Уилл давно предпочитает святость неведения, в то время как сам Ганнибал привык держать руку на пульсе времени. Может, что-то стряслось с Молли и Уолтером, или нашли нечто на самого Уилла. ФБР не очень-то любит развенчивать героев. — Что произошло, Ганнибал? Уилл старается, чтобы его голос звучал строго и требовательно. Как бы ему сейчас не было жалко Ганнибала, жалостью ничего не добьёшься, только подольёшь масла в огонь. — Что произошло, Уилл? — огрызается он в ответ. Ага, значит вина всё-таки висит на нём, он что-то сделал, либо наоборот, чего-то не сделал. Не мог же Ганнибал выведать то, что случилось в Швейцарии — Аньес бы не стала ему рассказывать… Тем более что она целый день была на работе. Нет, нужно копать в другом направлении. Уилл подходит и присаживается на корточки напротив Ганнибала, бережно обхватывает его ладони своими. Ну хорошо, напором не пошло, попробуем по-доброму — только без излишне-ласкательных слов. Коснувшись ладонью его щеки, Уилл растирает большим пальцем влагу под глазами. — Пожалуйста, расскажи мне, что стряслось, — успокаивает его Уилл как нашкодившего ребёнка. — Я действительно хочу тебя успокоить, но решительно не понимаю, в чём дело. — Ты решительно не понимаешь, в чём дело? — передразнивает его Ганнибал, но так горько, с обидой, и вслед за этим отворачивает лицо. — Перестань делать вид, будто ничего не было, что ты просто вернулся с прогулки домой. Типичный ты: надумал в очередной раз меня бросить, а потом приходишь и делаешь вид, что ничего такого не было. Уилл чувствует в себе желание не гладить, а грубо врезать, хотя этого следовало ожидать. Неоднократное предательство со стороны Уилла не могло уйти в никуда, раны, которые они нанесли друг другу, будут болеть и воспаляться время от времени — глупо делать вид, что ничего этого не было. Уилл мрачнеет, но сдерживает удар в себе. — Ровно неделю назад на этом же месте я признавался, что хочу провести с тобой всю жизнь, — Уилл машинально поглаживает его щеки, как делал до этого с собакой. — А сегодня опоздал к ужину, потому что решил тебя бросить? — Значит, авиабилет в Филадельфию на имя Пола Крендела покупал тоже не ты? Ганнибал резко разворачивается и устремляет на Уилла взгляд, полный ярости. И именно в этот момент терпение и самообладание Уилла лопаются — он просто откидывается навзничь на пол и разражается громким, выносящим барабанные перепонки смехом. Разве что руками и ногами не бьёт по ковру. Выражение Ганнибала меняется с разочарованно-обиженного на недоумевающе-озабоченное. — Уилл, да ты накурен, — выдаёт он наконец. — А ты вдребезги пьян, — смеётся Уилл, дико и беззаботно. — Я думал, ты сразу учуешь запах каннабиса. Но, раз уж выяснилось, что я накурен, а мировые проблемы решены, мне жизненно необходимо поесть, пока я не начал прямо с тебя. Поднявшись и отряхнув брюки, Уилл направляется в сторону кухни. — Взять тебе чего-нибудь? — кидает он на ходу, но, получив отрицательный ответ, пропадает в дверях, а, возвращаясь через пару минут с тарелкой подогретых макарон с сыром и приправами, усаживается в позе лотоса на полу перед Ганнибалом и начинает с аппетитом их наминать. Тот настолько ошарашен происходящим, что даже не протестует против такого грубого нарушения столового этикета. — Итак, специальный следователь Уилл Грэм рассмотрел вашу гипотезу, и вот как он видит картину преступления. Уилл бесстыже забрасывает в рот громадную порцию макарон, и, пережевав их, продолжает: — Преступник, то есть я, решив организовать себе новые документы, уезжает для этого в Швейцарию, где провернуть такое дело, несомненно, проще, но отправляется в путь он почему-то на выходные, когда все соответствующие инстанции закрыты. Далее по возвращении он, то есть опять-таки я, целый вечер признаётся тебе в любви, видимо, стараясь подобным образом усыпить твою бдительность и подготовить почву для новых диких преступлений. Когда Уилл возвращается с двумя стаканами минеральной воды — один для себя, второй для Ганнибала — то видит, что тот уже почти не хмурится. — После этого я выбираю день, когда Аньес задержится на час дольше — ну чтобы ты не волновался на час раньше, и ухожу с самого утра творить свои грязные дела. Но за весь день я не нахожу времени снять наличку, зная, что ты в любой момент можешь заблокировать счёт. И к чему была возня со вторым набором фальшивых документов, если я всё равно спалил его, связав со старым? Ганнибал ничего не отвечает, но уже, не стесняясь, улыбается в стакан с минералкой, и его опьянение будто бы рукой сняло. — И вот в завершение моего феерического побега я еду не куда-нибудь в Аргентину или Австралию, а направляюсь в Соединённые Штаты Америки, где являюсь местной легендой, и если меня опознают — в лучшем случае меня ждёт пожизненное заключение в особо охраняемой психиатрической клинике. Последнее на самом деле скорее грустно, чем смешно в их случае, но теперь Ганнибал ловко переключает тему: — Ты никогда не рассказывал ни про какого Пола. — Мы познакомились сегодня, и он предложил мне кое-что в обмен на авиабилет. Уилл уже доел и теперь игриво облизывает вилку, глядя Ганнибалу прямо в глаза. Это игра с огнём, но невозможно сдержаться и не подколоть Ганнибала после концерта, который он тут устроил. Расслабленный вином и разговором, он легко заглатывает наживку. — Не поверю, что он отсосал тебе за билет. Тем не менее Ганнибал выглядит скорее удивлённым, чем недоверчивым. Вообще, в ретроспективе, это хорошая идея — переспать с кем-то, кто укатит в Америку, где Ганнибал не сможет его достать. — Да он тебя просто накурил! — решает наконец Ганнибал. — Уилл, не то, чтобы мы бедствовали, но когда тебе захочется попробовать это в следующий раз, я подскажу тебе, где достать дешевле. — Траву или минет? Ганнибал просто выплёскивает ему в лицо оставшуюся минералку.

***

— Я прогуляюсь с тобой, — как бы между прочим бросает Ганнибал, когда Уилл собирается на ежедневную прогулку с Жюли. — Естественно, если ты не против. Он сообщает последнюю фразу уверенно, тоном, не подразумевающим возражений, но Уилл слишком явно слышит дрожь в его голосе, которую не уловить никаким детектором лжи. Ганнибал боится, что изведёт себя злобой и ревностью за пару часов его отсутствия. Идти навстречу — значит идти навстречу. — Мы можем провести сегодняшний вечер дома или сходить… ну не знаю, в кино, например. «Черт бы побрал твою эмпатию! То, что я позволяю тебе знать себя, вовсе не означает, что ты имеешь право жалеть меня. Жалость — последнее, что мне требуется». Но вслух Ганнибал произносит: — Из мест, которые мне было бы интересно посетить, кинотеатр находится в числе последних. Уилл не возражает: — Смотри сам. С моей стороны было бы невежливо не поинтересоваться. Аньес слегка удивлена, но тем не менее рада видеть их обоих. Во время приветствия она приобнимает сначала Ганнибала и только потом Уилла. — Какой у меня кортеж сегодня, — улыбается она, принимая поводок из рук Уилла. Разговор течёт сам собой на какие-то незначительные темы, Ганнибал прячет своё настроение за показным добродушием, подчёркнутой вежливостью и эрудированностью, Аньес скрывается за стёклами тёмных очков, несмотря на пасмурную осеннюю погоду. Как другие женщины имеют коллекцию колец или Ганнибал — целый набор галстуков на все случаи жизни, так и Аньес питает тайную страсть к солнцезащитным очкам. Вероятно, она считает, что выглядит в них красивой и таинственной. Помимо этого, Ганнибал готов поспорить, что очки для Аньес — барьер между ней и миром, помогающий избегать зрительного контакта. Уилл делал точно так же когда-то. В той, другой, утраченной жизни. Жизни, уничтоженной им самим… Что скрывает Аньес — хочет ли она уничтожить свою? — Вот что я подумала вчера вечером, — она бросает фразу будто бы невзначай. — Раз уж вы находитесь в Париже куда дольше, чем планировали изначально, то почему бы вам тоже не начать посещать бассейн? Зал для плавания находится в спортивном клубе, расположенном на последнем этаже высотки, откуда сквозь огромные окна виден весь город. Я столько раз приглашала Поля, но он постоянно отказывается! Фразу завершает наигранно-разочарованный вздох. Хорошая манипуляция, отмечает Ганнибал про себя. Нет, Уилл точно не рассказывал Аньес про их мелочные конфликты, но она почувствовала это сама — как трескается тонкий лёд. Несмотря на то что Ганнибал отверг прошлое приглашение, от этого он точно не будет отказываться. — Знаете, я занимался плаванием несколько лет назад, — начинает он, — но потом в бассейне со мной произошёл несчастный случай: на меня напали. К сожалению, с того момента я прекратил свои занятия, хотя минуло уже достаточно времени, чтобы я мог попробовать заменить негативные впечатления позитивными. Он устремляет на Уилла взгляд, атакующий его форты тяжёлыми воспоминаниями, но сегодня Ганнибал не собирается его жалеть. — Закрыть гештальт, — констатирует Уилл с таким видом, будто бы это он тут психотерапевт, а не Ганнибал. — Есть только одно «но», — добавляет он, смутившись — по-настоящему или для виду? — Нам нежелательно раздеваться в публичном месте. — Вы будете слишком явно приставать друг к другу? — Аньес смеётся и стреляет глазами сначала в одного собеседника, потом в другого. «Как я мог так опростоволоситься, — думает Ганнибал, — она же всё знает». Неужели он думал, что до сих пор умело носит человеческий костюм? С появлением в его жизни Уилла быть непристрастным становится всё тяжелее, явно, один его пожирающий взгляд валит всю конспирацию. То есть Аньес давно уже знает — да, она догадлива и чувствительна так же, как и Уилл. На смену удивлению приходит волна смущения: ведь если для Аньес очевидны отношения между ними, то не менее очевидна и глупая ревность Ганнибала. И сама ревность куда показательно глупее от того, что Аньес просто принимает их как пару, а не строит планы на Уилла. Это становится открытием года, но ревность всё равно не утихает — ведь ещё осталась неведомая незнакомка со слишком приторным запахом духов и этот взявшийся из ниоткуда Крендел. Ладно, с последним всё ясно — Уилла по доброте душевной легко уболтать помочь, да ещё и под травой, не будет же он признаваться Ганнибалу, что бедняга просто взял его на жалость. — Нет, — отвечает Уилл мягким приятным голосом — он что копирует его манеру вести беседу? — Просто у меня осталось много шрамов после несчастного случая, и три царапины на лице на самом деле только вершина айсберга. Аньес слегка озадачена ответом, но тон Уилла предполагает, что его эта тема не смущает, несмотря на то что он не желает распростаняться детальнее. А вот Ганнибал во второй раз за последние десять минут ловит себя на непростительном в его ситуации тугодумии — как он сам не подумал о шрамах? По крайней мере Аньес не видела Уилла без одежды, решает он. Ох, действительно, два пулевых и два ножевых безумно похожи на «автомобильную катастрофу». Ещё бы про шрам от аппендикса упомянул, мастер зашифрованных посланий. «В какой это больнице вам так интересно вырезали аппендицит, Джек?» Тем не менее абсолютно не хочется отказываться от приглашения, может, как-нибудь выкрутиться? Обычно смекалка Ганнибалу помогает в подобных ситуациях, но стоит ли рисковать? Аньес уже поняла, кто они друг другу, как быстро догадается и обо всём остальном? — Тебе определённо поможет мужской купальник в стиле восьмидесятых годов, — подмигивает Ганнибал, на ходу поправляя волосы. — Или, как вариант, можно арендовать бассейн. — Арендовать бассейн? Серьёзно? Видно, что, несмотря на обеспеченного мужа, Аньес не привыкла к большим тратам. Одевается она скромно, готовит тоже без излишней вычурности, разве что позволяет себе иметь домработницу, убирающую два раза в неделю. Для такой женщины арендовать целый бассейн всё равно что наполнить этот самый бассейн шампанским. — До которого часа работает зал? — интересуется Ганнибал. — Если до десяти вечера, допустим, всегда можно снять час с десяти до одиннадцати. И заодно посмотреть на Париж в ночных огнях. Он ведёт рукой, указывая в неведомую даль парижских домов. Уилл, распростёртый на водной поверхности, ночной Париж, распростёртый на его ладони… это должно быть прекрасно. Только как пояснить всё Аньес? Будто бы прочитав его мысли, она вдруг выкрикивает: — Я вспомнила, кого вы мне напоминаете, Фредерик. Один тип, какой-то международный преступник, которого полгода назад крутили по всем телеканалам. Напрочь вылетело его имя из головы, но вы, должно быть, видели. Только он без бороды был. Вот и бинго. Пока Аньес говорит эти слова, Уилл за её спиной покрывается всеми оттенками белого цвета, он готов провалиться сквозь землю. Ганнибал знает, что его любимый пугается не за их безопасность, он переживает за жизнь Аньес, и опять где-то в желудке начинает посасывать тупая боль ревности. Уилл быстро возвращает человеческую маску на место. — Знаешь, кого Фредди напоминает без бороды? — произносит он почти что с игровым азартом. — Дэвида Боуи! Привет, восьмидесятые. Вот тебе-то и нужно носить полосатый купальный костюм. Аньес удаётся сдержаться и не прыснуть со смеху, но своей цели Уилл достиг — переключил тему быстро и метко. Аплодисменты. — У моего отца были все пластинки Боуи. — Расплывается она в улыбке. — Мой отец обожал Дорс, но кассеты появились у нас, когда магнитофоны перестали быть труднодоступной роскошью. Не представляю проигрыватель для грампластинок в трейлере. Суть их связи на мгновение открывается Ганнибалу кристально ясно: Уилл наверняка хотел в свои десять-двенадцать лет такую сестру, ну или она — такого брата. Оба погружены в воспоминания детства. Как жаль, что у Ганнибала оно было… другим. Нет, у него безусловно, было счастливое детство, ведь именно благодаря ему он сформировался тем человеком, которым является на сегодняшний день. Подростком он никогда не любил ни Дорс, ни Боуи, и ещё в достаточно раннем возрасте навсегда определился со своей перманентной любовью к классической музыке.

***

Уилл полулежит на шезлонге поверх полотенца, в то время как Ганнибал пьёт белое вино, восхищённо засматриваясь на многочисленные огоньки проезжающих машин, маленьких кафешек и далёких высоток. — Я хотел бы однажды попробовать белые ночи в сочетании с белым вином, — произносит он, обращаясь к Уиллу. Весь зал принадлежит им до двух часов ночи, потом просто следует сдать ключ охраннику. Абсолютно некуда спешить, и можно растягивать все виды удовольствий, запланированные на сегодняшнюю ночь. — Безумием было нести бокалы в бассейн, — отвечает его любимый. — Но ты с ними так потрясающе выглядишь — залюбоваться! Благодарю богов, что с нами нет каких-то диковинных блюд из устриц под соусом с шалотом. — Я удивляюсь, как гугл ещё не забанил тебя на кулинарных сайтах, — посмеивается Ганнибал. В глубине души ему несказанно льстит, что Уилл обучается новым вещам. Новым вещам, которые нравятся самому Ганнибалу. Когда только он сможет называть Уилла «любимым» не только в своей голове? — Джек, Фредди, вы что всё ещё одеты? Аньес появляется перед ними в одном закрытом купальнике. Отличный выбор — качественная ткань и модель, подчёркивающая фигуру. Ну вот ты и дожил, Ганнибал, что при взгляде на женщину оцениваешь сначала качество её вещей, а потом уже её формы — вот так и становятся геями. Он посмеивается над собственными стереотипными мыслями и ловит себя на осознании, что, несмотря на всё, что происходит между ними, его чувства к Уиллу не то, чтобы исключают физиологию, а делают этот вопрос несущественным, вторичным. — Вы что пришли полюбоваться мной в купальнике? Для этого не обязательно было арендовать бассейн аж на три часа. Аньес опять выхватывает его мысли, раньше это позволительно было делать только Уиллу. — Угощайтесь вином, — кивает Ганнибал на столик, и Аньес делает вид, что пригубила бокал. — Нет уж, я буду пить вино и смотреть, как вы снимаете одежду. Даже не требую соответствующее музыкальное сопровождение. Как и во время прогулки, Аньес опять стреляет глазами поочерёдно в них обоих. Поднимаясь с шезлонга, Уилл поддаётся первым: — Фредди, пора оставить в покое вино и Париж, и порадовать своим вниманием рядовую парижанку. Когда они с Ганнибалом оказываются рядом у края бассейна, Уилл по-мальчишески командует: «Один, два, три», и начинает стягивать с себя одежду. То ли к расстёгиваемым пуговицам он относится попроще, то ли одежды на нём поменьше, а закала побольше, но приходит к финишу он первым, оказываясь перед Ганнибалом в одних плавках. Аньес смотрит на это дурачество, мягко улыбаясь, явно это не то, что она ожидала увидеть после своей фразы. Когда она видит шрамы их обоих, её взгляд меняется, глаза расширяются, но ей удаётся быстро овладеть своими эмоциями. Не успевает Уилл осмотреть себя и удивиться вполне ожидаемому взгляду Аньес, как стремглав летит в воду. Одна умелая подножка возвращает Ганнибалу лидерство в их мини-соревновании, а когда Уилл выныривает, они оба смеются. — Закрываю гештальты, как ты и советовал, — разводя руками, поясняет Ганнибал. Они с Аньес выбирают центральные дорожки, на которых положено плавать на максимальной скорости, хотя в пустом бассейне эти правила не нужны. Пробираясь под бортиками, Уилл переходит на соседнюю с Ганнибалом дорожку и включается в общее движение. Сам Уилл, который провёл детство у воды, плавает достаточно хорошо, и в этом Ганнибал уже имел возможность убедиться далеко не при самых благоприятных обстоятельствах, но только он абсолютно ничего не понимает в стилях и технике спортивного плавания. В то время как Ганнибал с Аньес, устав от простых пробежек, начинают соревноваться на скорость — от бортика до бортика. Первые два раза приходит первым Ганнибал, а на третий заплыв Аньес опережает его буквально на одно касание ладони. — Пожалуйста, Фредди, скажите, что не поддавались мне, а то я совсем буду в себе разочарована, — говорит она игриво, опираясь руками на соседнюю лестницу, по которой пловцы спускаются в воду. Поднявшись вверх, Аньес выбирает невысокую тумбу, и вот уже стартует уверенным движением, погружаясь в воду, как русалка, и разбрызгивая вокруг веер мелких капелек. Ганнибал любуется плавностью её движений, тем, как касаясь противоположной стенки, Аньес переворачивается под водой и начинает двигаться в обратном направлении. — Весь смысл посещения таких мест просто в плавании туда-обратно? — спрашивает приближающийся к нему Уилл. Ганнибала так и тянет спросить повторно, не ревнует ли Уилл, но в такой отличный вечер не хочется его дразнить. — Ты, должно быть, много плавал в детстве, это что было поинтереснее? — Я просто уже и забыл, как всё бывает, — протягивает он будто бы смущённо, извиняясь. — Но я искренне рад, что ты согласился сходить вместе. Когда подплывает Аньес, Ганнибал опять погружается в воду, стараясь быть на её волне, следовать одновременно с ней по параллельным дорожкам, а Уилл через некоторое время уютно устраивается на бортике, болтая ногами в воде и наблюдая за их непрекращающимся соревнованием. Он уже почти собрался прилечь на шезлонге с бокалом вина, но подплывающая Аньес, вместо того чтобы сделать круг, хватает Уилла за ногу и стягивает в воду. Для неё это просто шалости, как и выходка Ганнибала в самом начале, но Уилл несомненно понял, о каком именно гештальте идёт речь. Они никогда не обсуждали прошлое, не возвращались к нему, будто это было их личное табу. Ганнибал позволял рассказывать себе о местах, в которых бывал, о произошедших с ним приключениях, но никогда — о детстве, и никогда — об убийствах. Будто бы этого и не было, не существовало в их жизнях, несмотря на то что шрамы свидетельствуют о прямо противоположном. Они с Уиллом так привыкли к своим изъянам или же, наоборот, особенностям, что обращают на них меньше внимания, чем на форму носа или ушей. В то же время каждый шрам был историей, о которой хотелось забыть или, напротив — помнить вечно. Просто, если думать об этом постоянно, можно сойти с ума и погрязнуть в самокопании — именно поэтому они стараются исключить прошлое из своей жизни. Брызги разлетаются от них в разные стороны, Уилл не отпускает её руки, в то время как Аньес в шутку пытается его утопить. Ганнибал приближается к ним, обнимая её со спины, и за пару секунд Аньес оказывается зажата между их телами, а глаза Ганнибала встречаются с глазами Уилла напротив — глубокими, тёмными. — Хочешь? — спрашивает Ганнибал, сжимая плечи Аньес. Он не видит загоревшегося на её лице смущения, но, несомненно, она смущена. Аньес, должно быть, как и любая другая женщина на её месте, предположила только один вариант развития событий, в то время как сам Уилл сразу же понимает суть вопроса, и от этого понимания его взгляд становится ещё глубже, ещё темнее. Ганнибал готов утонуть в его глазах, наблюдая вместо крика о помощи затаённое желание. Что, если Уилл, вопреки логике и здравому смыслу, скажет «да»? Как потом выносить труп, когда у них нет даже соответствующего размера сумки? — Не сегодня, — отвечает он вместо этого, и Аньес сразу же выныривает из их объятий.

***

В следующий раз она оказывается зажата между ними в раздевалке, после того, как уже сняла шапочку для плавания, и её слегка влажные волосы падают на плечи. Только сейчас она стоит спиной к Уиллу, слегка опираясь на его грудь, а пальцами водит по коже Ганнибала. — Если бы не клеймо на спине, я бы решила, что этот шрам, — она ведёт по неровной белесой линии указательным пальцем, — след от операции на жёлчном, к примеру… — Это всего лишь сквозное пулевое ранение, зашитое чьими-то кривыми руками, — без стеснения отвечает Ганнибал. — Мои любимые шрамы — вот эти… — На этих словах Уилл поднимает запястья Ганнибала так, что Аньес видит тонкие длинные порезы на внутренней стороне. — Как раз с того несчастного случая в бассейне. Правда, они великолепны? Устав от внимания и вопросительно-испуганного взгляда Аньес, поверх которого она надевает маску понимания, Ганнибал опускает руки и одним резким движением разворачивает Аньес спиной к себе и лицом к Уиллу. Она продолжает исследование. — На этом плече пулевое. — Её ноготок обводит круг, слегка красноватый на светлой коже Уилла, тот, который оставил Джек на кухне Хоббса. Затем она массирует пальцами другой, доставшийся Уиллу от Чио при схожих обстоятельствах. — На этом второе, почти симметрично. А кто тебе оставил этот, пересекающий весь живот? — Один невероятно мерзкий тип, — отвечает Уилл, слегка приподнимая бровь, игриво либо с вызовом, и его ответ скорее предназначается Ганнибалу, чем Аньес. — Этот же мерзкий тип тебе оставил и ссадину на лбу. — Ганнибал ведёт большим пальцем правой руки по покрасневшему рубцу. — Они все живы? — спрашивает Аньес, словно не понимает, о чём речь. Или, наоборот, понимает слишком много об их настоящей природе. — Те, кто оставили пулевые — да. Вместо Уилла отвечает Ганнибал, перехватывая инициативу в этом исследовании, куда более интимном, чем если бы они втроём занялись сексом. Аньес дрожит от возбуждения и ужаса. — Это сделали наши друзья, и они вынуждены были так поступить. А вот оставившие этот и этот шрам, — Ганнибал ведёт рукой по порезу, доставшемуся в наследство от Корделла, пытавшегося снять с Уилла лицо, а вслед за ним касается шрама от ножевого ранения, оставленного Доллархайдом. — Они встретили свою смерть сразу после того, как сделали это. Скажите, Аньес, разве позволено кому бы то ни было уродовать настолько совершенное лицо? С каждым касанием к щеке или шее Уилла Ганнибал прижимается к нему всё ближе, и вскоре Аньес оказывается безвыходно зажата, раздавлена в их объятиях. Она — буфер между ними, сдерживающий фактор, не позволяющий высказать в глаза давние обиды. Воспоминания, которые прежде могли поранить, теперь оставшиеся в виде шрамов, только заводят своей таинственностью. Они словно смотрят друг на друга глазами Аньес и видят себя обновлёнными, другими, в то время как сама Аньес пытается выскользнуть, освободиться, но её подрагивающие, извивающиеся движения при этом только сильнее распаляют обоих мужчин. Повторяя вечер, когда он рисовал Аньес в лучах закатного солнца, Ганнибал одним резким движением срывает с неё верх купальника, опуская шлейки вниз, и настолько же быстро Аньес прикрывает руками грудь. Её не смущало быть открытой перед Ганнибалом, но быть обнажённой перед Уиллом подобно инцесту, и Аньес пытается отвернуться, выскользнуть, поворачиваясь к Ганнибалу и замирая вполоборота, когда встречается с их отображением в зеркале раздевалки. Справа её приобнимает Ганнибал, слева — Уилл, но Аньес, будто под гипнозом, смотрит мимо них, она тонет в бесконечности собственного отражения, она зачарована им. Ганнибал уверен — она запоминает этот миг, хочет сохранить его в памяти навсегда. Желает сохранить то самое мгновение, являющееся обещанием наслаждения, но не обязывающее к продолжению. У всех фантазий будущее время, иначе они потеряют всю экзотику своей привлекательности. Аньес может видеть в зеркале, как Ганнибал поворачивается к ней и склоняет голову, но реагирует она только в последнюю секунду, слегка приподнимаясь всем телом и выгибая шею. Так и остаётся загадкой, не поддавалась она так долго по причине собственной стеснительности, либо была настолько поглощена собой, что заметила Ганнибала только когда он наклонился предельно близко. Их поцелуй глубокий, но техничный, выверенный, правильный — будто бы они просто должны были это сделать, но не пытались вкладывать в свои движения никаких эмоций. Их слияние кажется прозрачным, чистым, как зеркало, в котором они отражаются. После того, как их губы разъединяются, через зеркало Ганнибал бросает короткий взгляд на Уилла и считывает с его лица вкус сконфуженности. Повинуясь молчаливому указанию Ганнибала, Уилл тоже поворачивается к Аньес, но касаются губами они по-родственному, слегка приоткрывая рот, будто бы это и вправду поцелуй брата с сестрой, а не взрослых мужчины и женщины. Нельзя рассмотреть, но Ганнибалу интересны подробности — соприкоснулись ли они слизистыми или кончиками языков? — Я желаю смотреть, — сообщает Аньес уже второй раз за вечер, и на этот раз они подчиняются полностью. Приближаясь к Уиллу, Ганнибал думает, как именно они будут целоваться — правильно и глубоко, как только что это делал сам Ганнибал, или тонко и трепетно, как целовался Уилл. Но стóит им только приблизиться друг к другу, ощутить дыхание, запах, как пробки вылетают целиком и полностью. Они набрасываются друг на друга, как голодные звери, пьют друг друга, как пьёт человек, добравшийся до оазиса в пустыне — широко открывая рот, заглатывая, поглощая другого. Если бы он мог, Ганнибал хотел бы вобрать Уилла полностью, заполнить им всего себя. Срабатывают выверенные годами рефлексы, и Уилл напирает на Ганнибала, впечатывая его в ближайшую стену. Ганнибал упирается лопатками в прохладную плитку, а грудью — в постоянно поднимающуюся от сбившегося дыхания грудь Уилла. Всё так же на рефлексах Уилл забрасывает одну ногу Ганнибала себе на талию, а пахом резко и ритмично прижимается к его паху. Действие захватывает Уилла полностью, и Ганнибалу думается, что будь кто из них женщиной, всё случилось бы прямо здесь — мгновенно, молниеносно. Новые, непривычные ощущения пьянят настолько, что, упиваясь внезапно вырвавшейся страстью Уилла, Ганнибал не обращает внимания на своё необычное положение, он только вбирает его рот своим ртом, а его похоть — каждой клеткой своего тела. Когда они вспоминают об Аньес, её присутствие обозначается лишь шумом фена в соседней раздевалке.

***

Он раздевает Уилла в прихожей, аккуратно вешая пальто на плечики в коридоре. Снимая шарф, Ганнибал задерживает полоску ткани на уровне глаз Уилла, а потом обходит его и завязывает сзади. Узел лёгкий, не должен давить, но этот жест придаёт пикантности их игре, и Уилл мечтательно улыбается. На часах около трёх, но эта ночь — не для снов, а для воплощения их в реальность. Освобождая Уилла от обуви и пуловера, Ганнибал проводит его на кухню и наливает ещё бокал вина, белого — того же, которое они смаковали в бассейне, чтобы не мешать. Уилла он тоже устраняет на время, чтобы тот не мешал подготовительным работам: включить обогреватель в спальне, наполнить ванну горячей водой и размешать в ней ароматизатор. И да, найти в шкафу необходимый комплект. Интересно, в прошлый раз Уилл заранее продумал своё представление-пытку или это произошло спонтанно, под влиянием момента? Да нет уж, он наверняка фантазировал об этом в Альпах, ну или хотя бы целый день после приезда. Ганнибал не знает, когда именно у него в голове сложился сценарий, но он твёрдо пообещал себе действовать по наитию, а не по плану. Смешно планировать спонтанность, решает он в итоге. — Допивай, — командует он Уиллу мягким голосом, и тот легко опрокидывает бокал до дна и ставит его на поверхность стола. — Пойдём. Из столовой они проходят в коридор, оттуда в гардеробную. Уилл неплохо ориентируется вслепую, хотя Ганнибалу тоже темно: неразумно включать освещение, это бы испортило атмосферу. Одежду с Уилла он снимает быстро и аккуратно, с отеческой заботой, словно раздевает ребёнка, вернувшегося с детского сада. Потом, немного помедлив, раздевается и сам: всё-таки участвовать приятнее, чем просто наблюдать со стороны. Снимает повязку с Уилла он только тогда, когда они оба оказываются в дверях ванной комнаты. Громкий тонкий вздох удивления — и Уилл невольно прикрывает руками глаза. Вся комната погружена во тьму, рассекаемую только слабыми красными огоньками. — Свечи обычные, — комментирует Ганнибал ему на ушко, приобнимая со спины. — А вот вода должна пахнуть красными розами. Он не знает, посчитает ли Уилл это решение романтичным или же, наоборот, банально-затасканным, но его восхищённый вид говорит сам за себя. Будь то подобные штампы, как Париж, ночь и свечи в ванной, вряд ли у его любимого случалось нечто подобное. Порой Ганнибал жалеет, что не может познать или сделать впервые некоторые вещи. Ступая в тёплую ароматную воду, он протягивает руку, и Уилл шагает следом. Несмотря на то что ванна угловая, и каждая её сторона почти в человеческий рост, двум мужчинам оказывается в ней слегка тесновато, может, для традиционной пары или даже трёх тоненьких девочек она была бы в самый раз. Ганнибал ложится на спину, опираясь руками на бортик, а Уилл устраивается спиной на его груди. Некоторое время они лежат неподвижно, впитывая кожей тепло воды и жар друг друга. Когда Уилл поворачивается, чтобы коснуться губами щеки Ганнибала, невинно-целомудренный поцелуй перерастает в горячий, глубокий. Ганнибал придерживает лицо Уилла, целуя его с длинным томным погружением: язык скользит по языку, зубы прикусывают губы, подбородок, шею. Всё происходит так плавно и естественно, будто бы они нормальная любящая пара, ушедшая в полный релакс после удачной прогулки. Ганнибал ценит такие мгновения за полный самообман, которому поддаются они оба, стремясь думать, что дальше всё тоже будет тепло и обычно. Чтобы касаться Ганнибала плотнее, Уиллу приходится выскользнуть из его объятий и нависнуть сверху. Он засасывает кожу на шее, в то время как Ганнибал решает, будут ли завтра видны следы, стоит одёрнуть его или потерпеть. Он приходит к выводу, что окончательные последствия будут видны только завтра, поэтому рано задумываться об этом. В конце концов не на работу же ему утром вставать. С первым касанием языка и зубов к соску Ганнибал запрокидывает голову и сладко стонет, рукой прижимая голову Уилла к себе, ближе. Теперь он знает и может использовать эту чувствительность себе на пользу. Уилл спускается по его телу всё ниже и ниже, проводит языком по коже, прикусывает… Возбуждённый член Ганнибала наполовину скрыт под водой, он хочет приподняться, но Уилл удерживает его на месте, сначала заглатывая одну головку, а потом и весь член, погружаясь лицом под воду. Он сосёт плавно, неспешно, поглаживая рукой бёдра и живот. Уилл прикрывает глаза, опускаясь в воду с розовым ароматом, и кончики его волос тёмным пятном расплываются по поверхности. Касания рта и языка, тёплая вода, мерные поглаживания — до финала остаётся совсем немного, самую малость. Ганнибал сжимает волосы Уилла на затылке и несколькими уверенными толчками насаживает его рот на свой член. Изливаться в его горло — божественно. После Уилл просто падает сверху, уткнувшись носом в шею Ганнибала. Кажется, считанные секунды отделяют его от того, чтобы уснуть под воздействием алкоголя и усталости, несмотря на то что он раздет и находится в уже начинающей охлаждаться ванной. — Пойдём, Уилл. Ганнибал мягко его приподнимает и открывает слив. Уилл практически не стои́т на ногах, упираясь то в грудь Ганнибала, то в кафельную стену. Нет уж, я не позволю тебе так просто сдаться. — Давай, дорогой, вечер ещё не окончен, не так быстро, как ты полагаешь, — шепчет Ганнибал, вытирая его тело и волосы. Сам Ганнибал накидывает на себя халат, а Уилла оставляет обнажённым, за исключением того, что возвращает ему на глаза завязанный шарф. Уилл недовольно хнычет нечто вроде: «Что, опять?», но не сопротивляется, позволяя делать с собой что угодно. Ганнибал заводит обе его руки назад, перехватывая их за спиной на уровне поясницы, и легонько подталкивает к выходу. Босиком и полностью обнажённый, Уилл уверенно следует указанным маршрутом, и по его ровному шагу Ганнибал решает, что тот больше капризничает, чем на самом деле валится с ног, значит, вторую часть представления никто не отменял. В то же время сам Уилл, оказываясь в спальне, просто падает на кровать. Ганнибал готов поспорить, что с этим движением Уилл ещё сильнее сжимает и так закрытые шарфом глаза, готовый погрузиться в глубины сна. — Тут тоже свечи, ты видишь? — спрашивает Ганнибал, а в ответ Уилл неясно водит головой из стороны в сторону. — Тепло, — говорит он наконец. Всё-таки тепло не от свечей, а от включённого обогревателя, но Ганнибалу нравится эта иллюзия. — Протяни руку, — командует он, а потом подносит снизу к протянутой ладони зажжённую свечу. Вместо того, чтобы обжигать, огонь только согревает кожу Уилла, и тот улыбается. Все свечи горят, за исключением одной, особенной. — Вытяни вторую рядом, — продолжает Ганнибал, а когда Уилл следует указанию, обвязывает обе его руки верёвкой и заводит их наверх. Не считая лёгкого вдзрагивания от неожиданности, Уилл практически никак не реагирует — словно уже давно предполагал подобные склонности в Ганнибале, и просто упорно ждал того часа, когда они будут воплощены. Ганнибал держит запястья Уилла на вытянутой верёвке, заставляя его прогнуться и запрокинуть голову. Не оторвать глаз, какое красивое зрелище, да ещё в свете танцующего пламени свечей. — Согни ноги в коленях. Уилл повинуется, сгибая колени, выполняет команду почти автоматически. Такая беспрекословная покорность заводит, распаляет, заставляет требовать ещё. — Согни сильнее… прижми к себе пятки… Теперь раздвинь… Шире, ещё немного… Нет, это слишком… Вот так идеально. Верёвку Ганнибал отпускает и привязывает к спинке кровати, давая Уиллу расслабиться, а сам любуется его возбуждённым членом и раздвинутыми ногами. Молодец, послушный мальчик. Вот только чего-то не хватает… Ганнибал развязывает узел на спинке и затягивает посильнее, чтобы Уилл практически повис на руках. Следующая верёвка ложится чуть выше ступни и поверх бедра — Ганнибал затягивает её так сильно, что она практически впивается в кожу, следующий круг — повыше, через щиколотку, последний — практически рядом с коленом. Неловко было бы лезть сейчас в интернет, но вроде он всё делает правильно, скрепляя обороты верёвки между собой и ловко маскируя её окончание полуузлом. В любой момент потянуть за узелки — и идеальная конструкция разрушится. Когда Ганнибал то же самое проделывает со второй ногой, Уилл издаёт сдавленные стоны, наверное, на этот раз он перетянул сильнее, чем нужно, раз оставшаяся часть верёвки оказалась длиннее предыдущей. — Никогда не думал… — начинает Уилл, когда Ганнибал вольготно устраивается между его ногами. — Помолчи, ты слишком много болтаешь. Ганнибал счёл бы такое обращение грубым, но, судя по предыдущему поведению Уилла, это тот язык, который он понимает. Сказанное обретает моментальный эффект — Уилл отзывается одним протяжным стоном, который идеально сочетается с его выгибающимся в этот момент телом, а потом просто замолкает. Как прекрасно лишить его привилегии видеть и разговаривать одновременно. Взгляд Уилла, подобный оружию, спрятан за тканью, и Ганнибал может, не опасаясь быть осуждённым или наблюдаемым, сам рассматривать тело перед ним. Всё-таки до чего же Уилл красив, божественно красив, как Ганнибал не заметил этого с первой же встречи? Правда, и сейчас он вызывает скорее восхищение и поклонение, чем бьющее по голове желание, но это мелочи. Однажды он будет желать Уилла больше, чем что-либо другое в мире. Ганнибал легко пошлёпывает его по внешней стороне бедра и со всей силы сжимает мышцы на внутренней. Один щепок, второй, третий… когда на десятом Уилл практически стонет, мучения прекращаются. Интересно, что он хотел сказать? «Не думал, что лишусь девственности в такой позе»? Они могли бы переспать в самом начале и забыть о том, как пришли к этому, но сейчас секс тоже стал для них игрой — не меньше, чем когда-то являлись убийства и флирт с ФБР. Кто первый поддастся, кто не выдержит, кто настоит непосредственно на сексе в традиционном понимании этого слова. В одном Ганнибал уверен — он не желает, чтобы их первое соитие было связано с какими-то особенными обстоятельствами, фетишами или тем более посторонними людьми. Это значит — не сегодня. В их первой близости должны быть только они двое — и больше никого и ничего, никаких факторов, фиксация на которых в дальнейшем бы отвлекала их друг от друга или становилась бы обязательным атрибутом секса между ними. Именно поэтому — никаких проникновений, а лишь мерное, ласковое поглаживание. Точь-в-точь такое, как дарил Уилл Ганнибалу под водой каких-то минут сорок назад. Если Уилл просто растягивал удовольствие, то Ганнибалу это время необходимо для того, чтобы обдумать план действий. Он не желает демонстрировать неловкость при Уилле, а поза, в которой тот находится, кажется слишком простой, неудовлетворительной. Следовало бы проявить ещё немного мастерства. Ганнибал отвязывает верёвку от спинки кровати, заставляя Уилла ещё немного приподняться за руками, а потом начинает вести её вправо. Следуя за нитью кукловода, Уилл сначала поворачивается на правый бок плечами, грудью, потом — корпусом. Связанная правая нога ложится на бок, левая — вслед за ней. Ганнибалу нравится наблюдать, как всё тело Уилла без единого касания покоряется его указаниям, его желанию, нравится наслаждаться его беспомощностью. — Вытяни ступни, — указывает Ганнибал, и это одна из немногих вещей, которые Уилл может сделать самостоятельно. Тени пляшут на его спине — тёмные силуэты в красноватом отсвете. Маленькие огоньки пламени полыхают в различных углах их спальни, и в свете каждого из них тень Ганнибала падает то на тело Уилла, то на постель, то на ковёр. Босыми ногами Ганнибал переступает по мягкой ворсистой поверхности, описывая полукруг по периметру кровати, и Уилл перекатывается на переднюю сторону голеней, фактически оказываясь перед ним на коленях. Угол поворота оказывается рассчитан идеально, Уилл сидит с расставленными коленями, обращённый всем телом к углу, находящемуся в ногах кровати. Ганнибал видит только ту часть его лица, которая выглядывает из-под опущенных рук и повязки на глазах: густая щетина на щеках, приоткрытый в наслаждении и удивлении рот. Как же сильно́ желание его поцеловать, сейчас, когда они наконец сорвали это негласное табу в своих отношениях. Верёвка опускается вниз, и Уилл погружается лицом в белые мягкие простыни. Если бы Ганнибал знал, когда это произойдет, он обязательно поискал бы бордовые, хотя, с другой стороны, если учитывать все планы на эту ночь, то красный на белом смотрится куда красивее, чем красный на бордовом. На минуту он представляет Уилла на белых простынях в чужой крови или в своей собственной, и Ганнибалу сложно сказать, какие именно чувства вызывает пробуждённый воображением образ. Он обматывает верёвку несколько раз вокруг ножки кровати, завязывая конец полубантиком, и некоторое время просто любуется тем, как Уилл красив. Достоин того, чтобы рисовать его или даже лепить скульптуру, главное победить собственное желание взять карандаш, потому что так они не дойдут до самого интересного. Надо как-нибудь попросить Уилла позировать ему, интересно, чем обернётся этот опыт? Вместо карандаша Ганнибал берёт ещё одну верёвку и присаживается сзади, между ступней Уилла. В момент, когда он кладёт руку на его бок, Уилл содрогается, и сложно понять, где в этом движении оканчивается страх и начинается предвкушение. Был бы ему интересен Уилл, отдайся он с готовностью, без должного трепета и мягкого сопротивления? Ганнибал соединяет между собой верёвки, обхватывающие ноги Уилла вокруг щиколоток, следующий виток ложится уже поверх ступней, затем ещё один. Последним движением Ганнибал обводит верёвку вокруг его больших пальцев и завязывает свисающий конец. Итак, отлично, можно продолжать. Он нажимает рукой на поясницу, ведёт по позвоночнику выше, фактически вжимая торс Уилла в кровать, потом поглаживает руки и, развязывая узел, затягивает ещё сильнее. Сдавленный стон — видно, что Уилл пытается сдержаться, не показать собственной слабости, несмотря на то что растяжка действительно серьёзная. Ещё один прерывистый вздох награждает Ганнибала, когда он отпускает верёвку. Придерживая Уилла под грудь, Ганнибал поднимает его в сидячее положение и заводит связанные руки за голову. Такая позиция — именно то, чего он хотел, но всё равно нужно ещё пару деталей. Оказываясь за спиной Уилла, он освобождает его руки, после чего правую опять связывает так же, как обвязывал до этого ноги, а левую заводит за спину снизу. Ещё немного усилий, и левая связана по примеру правой, а верёвка, ведущая от левого запястья, проходит через кольцо вокруг правого и спускается вниз. Ганнибал затягивает обе верёвки — верхнюю и нижнюю, настолько, насколько возможно, связывая запястья и ступни Уилла между собой, заставляя его выгнуться на максимуме возможностей. Желание достичь совершенства и уверенность в силах Уилла могут сыграть злую шутку, но Ганнибал знает, что не позволит себе превысить границы допустимого. Довести возможное напряжение до девяноста девяти процентов — вот что требуется. Картина завершена — Уилл стоит на кровати со связанными ногами и руками, максимально прогнувшись назад и невольно демонстрируя Ганнибалу идеальную эрекцию. По крайней мере Ганнибал считает его член идеальным, впрочем, как и Уилла целиком. Запрокинутую голову, подрагивающий кадык, тонкие губы, которые Уилл покусывает слишком явно и грубо, чтобы подавить в себе стон. Ганнибал всё-таки награждён громким, протяжным всхлипыванием, когда первая капля красного воска капает на кожу. Последняя свеча, высокая, которую Ганнибал берёг для особого случая. Эффект от воздействия потрясающий — его определённо стоило ждать, нужного дня, подходящей возможности. Великолепие действия подчёркивается тем, что Уилл абсолютно ничего не может сделать в этом положении — ни прикрыться, ни дёрнуться, разве что перевернуться на бок или на живот, но это вряд ли будет менее болезненно. Безусловно, Уилл знает, они оба знают, что всё можно прекратить в один момент, если станет слишком дискомфортно, но ведь сам смак не в комфорте, а в том, чтобы преодолевать преграды, расширять границы в погоне за наслаждением. Ганнибал уверен — вряд ли Уиллу был бы настолько приятен обычный традиционный секс, насколько секс вообще может быть традиционным в их случае. — Не бойся, мой хороший, это низкотемпературная. Вреда не больше, чем от горячего шоколада, всё остальное — только в твоей голове. Я не хочу, чтобы ты боялся. Слова приводят к должному эффекту — лицо Уилла расслабляется, он успокаивается. — Тебе придётся потерпеть, ты знаешь, — продолжает утешать его Ганнибал. — Но я гарантирую, что эффект превзойдёт твои ожидания. Воск ложится на кожу аккуратными каплями — на место, где шея соединяется с ключицами, на грудные мышцы, на живот. Местами он падает отдельными капельками, иногда ложится длинным подтёком. Когда Ганнибал прицеливается, чтобы попасть на сосок, то внимательно всматривается в лицо Уилла в попытке прочитать новую эмоцию, новое чувство, но напрасно — жаль, конечно, но не всем же обладать такой же чувствительностью. В определённый момент тело Уилла начинает подрагивать, а потом дрожь не прекращается, и его уже откровенно трясёт, хоть он и не просит прекратить пытку. Ганнибал задувает пламя свечи и, по-хозяйски придерживая голову Уилла, целует его в губы, глубоко, навязчиво, в то время как сам Уилл еле отвечает на ласки. Тем не менее поцелуй успокаивает его, приводит в чувство, и следующим действием Ганнибал берёт в рот его подрагивающий член. Сначала по всему телу Уилла пробегает дрожь, а потом он просто откидывается назад, полностью отдаваясь новому наслаждению. Ганнибал сосёт с удовольствием, смакуя каждым движением, вбирая практически полностью. С любым другим мужчиной подобное действие он посчитал бы унизительным, но с Уиллом всё иначе. Ганнибал ловит себя на мысли, что никакую близость с Уиллом он не считал бы грязной или безнравственной, словно они оба — единое тело и единая душа, погружённые друг в друга настолько, что любой физический контакт лишь продолжение этой близости. Уилл изливается в него мягко, с приглушённым стоном, а Ганнибал думает в этот момент только о том, как, должно быть, даже от незначительных подрагиваний верёвки болезненно впиваются в тело, и останутся ли на завтра следы. Он не может заставить себя сглотнуть, и сперма вытекает, пачкая его подбородок, живот Уилла и уже заляпанную воском постель. За окном багровым рассветом пробиваются первые лучики солнца.