Прелюдии

Ганнибал просыпается на плече Уилла, уткнувшись носом в его грудь. Так непривычно и так уютно, хорошо. Судя по тому, что Ганнибал выспался, а Уилл и вовсе уже проснулся, за окном не просто позднее утро, а полноценный день. — Два пятнадцать, — сообщает Уилл, словно прочитав его мысли. Ганнибал никогда не сможет привыкнуть к этому — что кто-то постоянно будет его вторым «я». Интересно, как Уилл понял, что он проснулся — наверное, услышал изменившееся дыхание. — Отлично выспался, — соглашается Ганнибал. — Как, в общем-то, всегда в последнее время. Ему нравится Париж, нравится это место, эта квартира и даже их странноватые соседи, тем более вчера с Аньес они даже нашли общий язык. В кои-то веки Ганнибала не тянет на новые приключения, а хочется полноценно насладиться этим местом, познать его полностью ещё раз, будто бы никогда не знал раньше, и с каждым днём узнавать Уилла всё больше, словно это происходит впервые, и у них двоих медовый месяц. Он настолько воодушевлён, что готов прямо сейчас пригласить Уилла прогуляться по Люксембургскому саду. — Рассказать тебе про Швейцарию? — спрашивает Уилл, возвращая Ганнибала из фантазий в реальность, в которой Альпы по-прежнему не входят в набор самых приятных воспоминаний. Несмотря на полученное от Уилла смс, которое он проигнорировал. Так сильно ревновал к Аньес или настолько боялся, что может опрометчиво согласиться на предложение? — Я многого не знаю? — В вопросе Ганнибала звучит вызов. Они проснулись родными, а сейчас опять отдаляются друг от друга. — Ты уверен, что меня обо всём стоит уведомлять? — Хотел рассказать тебе ещё до поездки, — Уилл говорит об этом будничным тоном, так что вряд ли их разговор будет относиться к разряду драматичных. — Только ты прервал мой так и не начавшийся рассказ своей неуместной ревностью. Раз уж с этим вопросом покончено, думаю, тебе будет интересно меня выслушать. «Ну что ж, попробуй меня заинтересовать», — говорит Ганнибал про себя. — Я слушаю. Уилл сгребает его в охапку, устраиваясь поудобнее на подушке, и начинает рассказ: — Насколько тебе должно быть известно, имущество, унаследованное по завещанию или полученное по дарственной, не подлежит разделу при разводе супругов. — Когда ты успел проэмпатировать Поля? Это вроде бы моя игрушка. Ганнибал смотрит на него снизу вверх, но в ответ получает улыбку — незлобную, как кажется с этого ракурса. Вот только где же долгожданное продолжение рассказа? — Я уже всё рассказал, — пожимает плечами Уилл, и Ганнибал всерьёз задумывается, а не проговаривает ли он случайно вслух те вещи, которые только успевает подумать. Так и начинаются отклонения. Но у Ганнибала нет психического расстройства или проблем со слухом. Возможно, Уилл обиделся, что Ганнибал в очередной раз перебил рассказ? Нет, на обиженного он едва ли похож. Значит, это очередная игра, где Ганнибалу нужно самому прийти к нужным выводам из одного предложения. — Насколько я помню из рассказов Поля, отец Аньес, которого она так любила и на могилку к которому наведывается три раза в год, абсолютно не подумал о её благосостоянии. Завещал всё своё имущество научному математическому сообществу, одним из основателей которого являлся, оставив при этом дочь без наследства. — Дочерей, — поправляет его Уилл, и это в корне меняет картину. — Странно, я лишь однажды слышал, что у Брижит есть тётя, но подумал на какую-то дальнюю кузину, ведь ни Поль, ни Аньес не рассказывали о своих братьях или сёстрах. — Я не буду помогать тебе складывать пазл, тем более что некоторые сюжетные повороты белыми нитками шиты. Секс после сеанса в гостиной, сеанс на утро после секса — несмотря на обновившиеся условия жизни, они опять возвращаются к тому, с чего всё начиналось — длительным детективным разговорам. Правда, теперь, в виду отсутствия доступа к настоящим делам, они расследуют личную жизнь соседей. Докатились! — Отца Аньес всю жизнь считали крайне несамостоятельным человеком, который и шагу без жены не может ступить, в то же время сразу же после её смерти этот непрактичный человек продаёт громадную виллу, на которой они жили с женой, и покупает маленькую квартирку в Берне. — Уилл продолжает рассказ, потому что Ганнибал не выдвигает никаких гипотез. Ну что же, посмотрим, что может произойти дальше. — Понятно, что больному человеку трудно содержать в порядке большой дом, но в то же время решение даётся ему настолько легко, буквально через несколько дней после смерти жены, словно он уже годами живёт в этой однокомнатной квартире. Это было тем удивительнее, что он и предполагать не мог, что переживёт её, и, стало быть, думал о подобном уютном гнёздышке не как о реальном проекте, а как о своей мечте. Он жил с матерью Аньес на их вилле, гулял с ней по саду, принимал её родных и двоюродных сестёр, делал вид, что слушает их разговоры, а сам при этом мысленно жил в холостяцкой квартире; после смерти жены он всего лишь переселился туда, где давно уже обитал в мечтах. Картинка складывается моментально, молниеносно прорисовывается во всех деталях, Ганнибал будто находит ту тайную связующую нить, невидимую ранее. Как наивно с его стороны было полагать, что вчера он разгадал динамику связи между Аньес и Уиллом, просто сравнив их общение с отношениями брата и сестры. Аньес, разумеется, не влюблена в Уилла — она влюблена в своего отца и в свободу, влюблена дико, пламенно, безумно. Такая бесстрастная и равнодушная ко всему, она держит внутри себя сокрушительную тайну, бомбу, которая в определённый момент готова взорваться и разрушить весь её мир. Уилл не хочет покидать Париж, пока бомба не взорвётся, но и не будет способствовать её взрыву. — Ты обрёл счастье? — спрашивает Ганнибал. Он тоже не хочет торопить признание. — Ты ведь живёшь в том месте, где обитал последние четыре года. И ты точно так же, как и отец Аньес, не надеялся, что когда-либо твои мысли станут реальностью. — У меня есть ты. — Уилл не вкладывает в свои слова жара любовных признаний, он скорее констатирует давно известный факт, но Ганнибалу всё равно становится тепло от его слов. — Аньес же придётся прыгать в пустоту, потому что единственный человек, которого она любила, мёртв. — Ты не сможешь заменить ей отца, Уилл, и дело вовсе не в разнице в возрасте. Он затихает, ведь наверняка тоже думал об этом не раз. — Я смогу держать её за руку, когда она будет прыгать. Чувства Ганнибала противоречивы: с одной стороны, он восхищается Уиллом, который не просто давно перестал быть его питомцем, а настолько проникся самим Ганнибалом, что начал заводить собственных, подражая его склонностям играть с людьми, формировать их, подталкивая к нужным действиям. Интересно, Уилла настолько же заводит наблюдать за тем, как раскрываются чёрные цветы? С другой стороны, Ганнибал боится, как бы, выпрыгнув из уютного гнёздышка с Полем, Аньес не прибрала Уилла к рукам, ведь тот уже привязался. Даже если бы Ганнибал мог уследить за этим, что он способен был сделать, что изменить? Он повторяет себе старую мантру — куда бы они не поехали, нельзя отдалить от Уилла всех женщин планеты одновременно. «Надеюсь, прыгнет она не к тебе в распростёртые объятья», — Ганнибал силой сдерживает себя, чтобы не развязать новую ссору. Лучше уж знать, чем не знать, и раз Уилл разоткровенничался, не хотелось бы его опять спугнуть. — Итак, незадолго до собственной смерти отец Аньес продаёт виллу, — вместо того, чтобы выяснять отношения, Ганнибал решает просто сменить тему. Понятно, Уилл хотел рассказать о чём-то ещё. — И потом покупает квартиру. При этом у него остаются деньги от продажи имущества, сбережения жены, научная пенсия… Стоило только проговорить всё вслух, чтобы следующая картинка тоже сложилась предельно ясно. — Отец оставил все деньги Аньес, — наконец говорит Ганнибал, и улыбка Уилла служит подтверждением правильности его предположения. — Просто перечислил средства на её счет, а научному сообществу достались только крохи со стола. Гарантирую, когда она увидела сумму в выписке, то хотела поделиться с сестрой. — Безусловно, — кивает Уилл. — Но потом не стала этого делать, чтобы не портить подарок отца. То, что отец хотел сказать, предназначалось только ей. — Ну что ж, анализировать людей у него получается не хуже, чем у Уилла. — Тем более сестра не бедствовала. Унаследовав средства от отца пополам с сестрой, Аньес потеряла бы пятьдесят процентов, и при этом, купи она дом, при разводе половина приобретённого в браке имущества отойдёт Полю. Конечно, можно понадеяться на его джентльменские качества, но Аньес знает его слишком хорошо, чтобы рисковать мечтой. — В то же время, — перехватывает инициативу Уилл. — Если дом приобретёшь… допустим, ты… и подаришь его Аньес по дарственной, то при разводе имущество всё равно останется за ней. С чего, собственно, и начался наш разговор. Не то чтобы схема настолько сложна, однако Ганнибал всё равно удивлён — он не ожидал от Уилла такой хватки, хоть и прежде тот всегда умел его удивить. — Как ты убедил её сделать это? Разве не проще просто уехать безвозвратно, исчезнуть — вряд ли Поль достанет её в другой стране. Многие люди годами живут без развода и требуют документ, только когда возникает необходимость вступить в следующий брак. Если супруг объявлен без вести пропавшим, эту процедуру можно прокрутить и без его подписи. — Я обязательно посоветую ей именно так и поступить в следующий раз, — беззаботно сообщает Уилл, изучая потолок их спальни. — В любом случае, чем меньше ниточек связывает старую жизнь и новую, тем лучше. И да, мне приятно, что ты оценил мой дар убеждения. И тут Ганнибал всё-таки не сдерживается: — Скажи, секс тоже входит в число твоих методов убеждения? На удивление, взрыва не происходит, и Уилл отвечает максимально корректно и бесстрастно: — Какой бы ответ я не предоставил, ты всё равно мне не поверишь. И Ганнибал вынужден согласиться, ведь Уилл прав — нечего задавать компрометирующие вопросы, если они вызваны не желанием приблизиться к истине, а просто кипящей кровью. Эта ревность скоро изведёт его окончательно, причём ревность абсолютно беспочвенная. — Я правильно понимаю — право собственности и дарственная находятся не у тебя? — Ганнибал в очередной раз тактично заминает неприятную тему. — И вряд ли Аньес хранит их дома. Документы, конечно, всегда можно восстановить, но я бы подождал нужного момента. — Ты просто связал мне руки! — наконец не выдерживает Ганнибал. — Я не смогу её убить, пока не получу документы. Иначе ты будешь упрекать меня, что я испортил твой идеальный план. Значит, смс тоже была не напрасной, не просто так. Ему бы порадоваться тому, что Уилл не сидит сложа руки, порадоваться, что Уилл хочет жить с ним вдвоём в том месте, которое считает раем… а если Ганнибал откажется, Уилл останется там с Аньес или пойдёт с ним куда угодно? Ганнибал отворачивается к окну, с трудом сдерживая слёзы. Да что с ним такое, ведь раньше он не был… таким. Слабым, зависимым. Уилл поворачивается вслед за ним и приобнимает со спины: — Мы не обязаны там жить, не обязаны что-либо делать с Аньес и Полем. Это просто игры, не воспринимай их серьёзно, Ганнибал! — Он трётся носом об его спину. — Я не думал, что ты так расстроишься. Мы уедем, когда ты скажешь, если тебе некомфортно здесь. Я же говорил об этом не раз, а ты всё ещё во мне сомневаешься. Силой воли Ганнибал пытается успокоиться — нельзя, чтобы по его дыханию Уилл догадался о приближающейся истерике. — Пообещай мне кое-что, Уилл, — в итоге произносит он. — Если ты решишь не убивать её и даже оставить ей дом, просто скажи мне прямо, хорошо? — Я обещаю. После этих слов они оба затихают и некоторое время Ганнибал концентрируется только на тёплом дыхании Уилла на своей коже, мерном, согревающем. Ганнибал первым решает нарушить тишину. — Если бы мы были гетеросексуальной парой, проще простого было бы украсть их личности — Поля и Аньес. — Как вы сделали с Беделией, — оканчивает за него Уилл. — Нет, я не ревную, уже нет. И да, я знаю, что это была она, та женщина, о которой ты говорил. И знаю, что в этот момент ты представлял меня. По телу опять проходит дрожь. Даже не имея возможности видеть его лицо, Уилл раздел его полностью, оставив вместо одежд одно удушливое смущение. Может, прирожденная чувственность Уилла и его чувство такта заставили его выдать это признание именно в тот момент, когда Ганнибал не способен следить за выражением своего лица. Если бы Уилл хотел его унизить, то заставил бы смотреть прямо — глаза в глаза. Да, это действительно была Беделия, в те дни во Флоренции, когда Ганнибала снедало обжигающей тоской по Уиллу. Ганнибал даже не помнит, кто именно подкинул эту идею, вероятно, она. Беделия всегда понимала его слишком правильно. Единственное, что сохранилось в памяти отлично — так это то, как Ганнибал, отдаваясь, выстанывал его имя, самое желанное и самое недоступное ему. — А насчёт связывания рук, мне и вправду понравилось, — добавляет Уилл, а потом проводит языком по линии позвоночника, прижимаясь к Ганнибалу всем телом. — В благодарность ты можешь высказать любые пожелания на следующий раз, а я подумаю, стоит ли их воплощать. Заманчивое предложение, и мысли сразу же меняют направление на томно-приятное. Одно пожелание у Ганнибала точно есть, но оно не имеет отношения к фантазиям. — Ты не мог бы перестать употреблять всякие словечки вроде «сучечки», «булочки» и прочие вульгаризмы? Я допускаю мысль, что подобная лексика способна тебя заводить, но Уилл… это же отвратительно. Вместо ответа Уилл переворачивает его на спину и, приподнимаясь на локтях, смотрит на Ганнибала сверху вниз: — Ты думаешь, я не смогу заставить тебя покраснеть и без этих словечек? Нарвался. Ну да ладно, так только интереснее, когда есть стимул играть. — Посмотрим, — отвечает Ганнибал, глядя в упор. От грустных мыслей не осталось и следа. — Тогда второй пункт моих «пожеланий» — хочу, чтобы к следующему разу ты приобрёл какую-нибудь игрушку. И не забудь сказать девушке за кассой, что она для тебя, ну максимум — для твоего парня, так, чтобы не было сомнений. Я пойму, если ты меня обманешь. — Договорились, — подмигивает Уилл в ответ и встаёт с постели. Ганнибал укладывает руки под голову и наблюдает за тем, как он одевается: должно быть, в душ Уилл сходил, когда Ганнибал ещё спал. — Раз уж у нас утро откровений, то ты не рассказал мне про Пола Крендела! — добавляет он, пока Уилл ещё не ушёл на кухню. — Хохо, — усмехается он в ответ. — Я, безусловно, расскажу тебе и про Пола тоже, но тогда тебе придётся согласиться на парик. — Что? — От неожиданности Ганнибал аж садится. — Травести-дивы из меня, Уилл, точно не получится. — Фу, извращенец! — смеётся Уилл и захлопывает за собой дверь.

***

В это воскресенье они впервые ужинают у своих соседей, и Ганнибал тщательно подбирает фрукты и вино, с которыми планирует идти в гости. — Это всего лишь через лестничную клетку, — говорит Уилл, с показным неодобрением рассматривая его сборы. — Это абсолютно ничего не меняет в правилах хорошего тона. — Ганнибал аккуратно поправляет цветок на корзине с фруктами. — Они же не позволяют себе приходить к нам в халате и тапочках. Тем не менее для визита Уилл тоже одевается весьма прилично и даже закрывает двери, пока Ганнибал занят последними штрихами композиции. — Bonsoir, messieurs, — нарочито официально приветствует их Поль, пока Аньес кидает короткое «Salut» где-то со стороны кухни. Ганнибал уже не раз был у них в гостях, но сейчас пытается оценить их квартиру тем взглядом, которым смотрят на вещи впервые. Обстановка неброская, даже, можно сказать, слегка старомодная, но сами хозяева не молоды, да и Ганнибалу строгая классика больше по вкусу. Тёплые бежево-коричневые тона, вся мебель из одной коллекции, даже люстры и выключатели подобраны по цветовой гамме. На вкус Ганнибала, не хватает немного эксцентричности, но квартира полностью соответствует характеру Аньес — дорого, но при этом скромно. Когда Поль уже скрывается в столовой, а Ганнибал всё ещё находится в дверях, он замечает, как Уилл краешком рубашки открывает ящик комода и со спрятанной в кармане брюк салфетки вытряхивает что-то внутрь. Выходя позже, якобы в уборную, Ганнибал не удерживается от интереса и точно так же салфеткой приоткрывает ящик, но обнаруживает там только ключи да старые монеты, не представляющие никакой ценности. В конце концов зачем Уиллу могло понадобиться подбрасывать ключи или монеты? Начальная путаница за секунду сменяется пониманием, и приближаясь к столовой, Ганнибал уже знает: Уилл не подбрасывал ключ, он просто вернул тот, который брал для производства дубликата. Осталось выяснить, это ключ от квартиры Аньес, её дочери или, к примеру, от купленного в Швейцарии дома?

***

— Простите моё любопытство, Аньес, но этот музыкальный инструмент — подарок вашей сестры? В произнесённую фразу Ганнибал вкладывает всю доступную ему вежливость, но при этом он не может не знать, что главная его цель — уколоть её. Если за всё время знакомства Аньес никогда не упоминала при нём сестру, и о её существовании Ганнибал вообще узнал только из истории Уилла, то любое напоминание о ней должно приносить Аньес боль. Ганнибал не ошибается — стрела если не пронзает, то точно задевает. — В течение нескольких лет после своего развода она подарила нам с Полем набор тарелок и блюд, чайный сервиз, корзину для фруктов, лампу, кресло-качалку, скатерть. На лице Поля это перечисление отражается лёгким недовольством — он явно не одобряет размолвки между Аньес и сестрой, как не одобряет публичных насмешек над ней. Может, Поль, а не рояль, и является настоящей причиной размолвки, решает про себя Ганнибал. — Про рояль нас никто и не думал предупреждать, его просто внесли однажды два дюжих мужика и спросили, куда поставить. Если бы они не назвали мою фамилию, то я бы решила, что те просто ошиблись дверью. — Аньес уже вернула себе былую уверенность и недоумённо-насмешливо пожимает плечами. — Так что он полностью ваш, Фредерик, можете даже забрать его к себе на время пребывания в Париже. — Как любезно с вашей стороны. Ганнибал не может удержаться от своей типичной миниулыбки, но тут же встречается с настороженным взглядом Уилла, не то чтобы неодобрительным, но удивлённым. Громадным белым куском дерева между ними стоит рояль, который за годы стал всего лишь роскошной декорацией или, скорее даже, помехой; лишь грустным напоминанием о чём-то незаладившемся. — Фредди, ты бы мог сыграть нам что-нибудь, — с теплом в голосе говорит Уилл, но его доброжелательность такой же пробы, как и вопросы Ганнибала. — Малер, вы могли бы сыграть Малера? — присоединяется к просьбе Аньес. От кого-то он уже слышал про Малера… От Поля, но сложно сказать, в связи с чем. — Малер — последний великий композитор, который продолжал наивно и прямо обращаться к homo sentimentalis, — говорит Ганнибал. — После Малера чувство в музыке уже становится подозрительным; Дебюсси хочет нас околдовать, отнюдь не растрогать, а Стравинский и вовсе стыдится чувств. Но тем не менее это не мой композитор. — Тогда на ваш выбор, — улыбается Аньес и приглашающе отодвигает стул. Она ставит его в неловкое положение точно так же, как он только что поставил её. «Один-один», — фиксирует Ганнибал и с лёгким смущением следует к инструменту. Со стороны его смущение можно принять за скромность — ему неудобно заполнять собой вечер, перетягивать внимание, злоупотреблять гостеприимством хозяев. На самом деле Аньес просто попросила его играть в этом доме не только на своём инструменте, но и по своим правилам.

***

— Дерзкая она штучка, твоя Аньес, — сообщает Ганнибал, как только они с Уиллом переступают порог собственной квартиры. — Кажется, Ганнибал, кое-кто просил меня не употреблять вульгаризмы вроде слова «штучка». Уилл ехидно игнорирует его замечание, потому Ганнибал решает спросить о продублированном ключе позже — когда настанет нужный час. Самое интересное наблюдение состоит в том, что в дерзости Аньес Ганнибал видит дерзость Уилла, а теперь в дерзости Уилла — её дерзость. — В конце концов какой реакции ты ожидал, когда сам решил её поддеть? Ты всё ещё думаешь, что под вежливыми жестами не видны твои настоящие мотивы? — Какими же были мотивы сестры, притащившей в подарок дорогой и к тому же бесполезный инструмент? — Её подношение как бы говорит: «Я хотела подарить вам что-то такое, чтобы вы думали обо мне даже тогда, когда меня нет рядом!» Это не жертвенный подарок от души, а несоразмерно раздутое эго. Уилл сейчас тоже вроде бы не пытается задеть, но на самом деле цепляет. Это даже не месть за Аньес, а просто осознание того, насколько они всё же разные. — То есть мою любовь к роскоши ты тоже считаешь «несоразмерно раздутым эго»? В очередной раз вопрос звучит раньше, чем Ганнибал решается подумать о последствиях сказанного, но ответ его ошарашивает настолько, что на долю секунды выбивает из головы все остальные мысли. — Ты — абсолютно другое дело. Я же люблю тебя, — говорит Уилл повседневно, вроде как между делом. — И поверь, я бы точно сказал, если бы что-то было мне неприятно. Иной путь ведёт только в тупик — люди годами молчат, терпят, принимают поступки с молчаливой вежливостью, пока в один момент не разворачиваются и не уходят навсегда. Знаешь, я абсолютно не хотел бы такой судьбы для нас. И Ганнибал понимает, понимает, понимает, что Уилл пытается сказать. Аньес терпит скучную компанию мужа, наверняка долго терпела и неуёмную навязчивость сестры, раз не выставила парней с роялем сразу за дверь, а в результате получила двух абсолютно чужих людей, и если отношения с сестрой она уже разорвала, то отношения с Полем разорвёт в ближайшем будущем, хотя он об этом категорически не будет догадываться до самого последнего момента, до часа Икс. Нет уж, лучше пусть они с Уиллом спорят и ссорятся по мелочам, чем дойдут до пассивного равнодушия. А ещё… Уилл, он же сказал эту фразу просто так, даже не задумываясь над ней. Неужели это настолько очевидно, или только одному Ганнибалу требуются подтверждения в виде слов? — Ганнибал, — Уилл обращается к нему, присаживаясь рядом на диван и приобнимая за плечи. Жаль, что он так и не возвращает обращение «дорогой», но всему своё время. — Я обещаю сказать тебе, если какая-то твоя затея окажется чересчур экзотической для меня. Но мне всё нравится, мне нравятся твои вычурные блюда — меня никогда так вкусно в жизни не кормили. И можешь не верить, но мне ужасно понравилась прогулка по Люксембургскому саду, он великолепен: дорожки, фонтаны. Хочешь, мы объездим всю Европу, хочешь, будем каждый день рассматривать надоевшие достопримечательности Парижа, и я ни минуты не буду жаловаться? На последних словах он придвигается всё ближе, и в какой-то момент поток слов полностью утрачивает смысл, превращаясь в одно-единственное желание. Ганнибал не может припомнить, когда ещё Уилл так откровенно приоткрывал перед ним собственное влечение, не прятался за игрой или агрессией, и поэтому сейчас каждое его касание, каждое слово, каждый комплимент, низким голосом произнесённый над самым ухом, подобен сокровищу. Остаётся только потираться об него, так целомудренно, одним плечом и щекой, и при этом одновременно так бесстыже выгибаться, чтобы подстроиться под его тело, отдаться его желанию. Какие там игрушки, игры и турниры — Ганнибал желает отдаться прямо сейчас, страстно, на эмоциях. Отдаться, пока они оба — на гребне волны. Как он может высказать Уиллу свои пожелания: «Хочу отдаться тебе, когда мы будем переполнены желанием»? Или: «Хочу отдаться, когда не только ты для меня, но и я для тебя буду самой желанной вещью в целом мире»? Ещё немного, и Ганнибал поверит, что Уилл жаждет его настолько же сильно, как и он — Уилла. Но стоит потянуться за поцелуем, как Уилл отстраняется: — Ты же сам хотел игры, помнишь? Чёрт бы её побрал, эту игру. Сейчас он хочет Уилла, но потом может пожалеть о том, что поспешил, что проиграл. Даже сексом они не могут просто заняться — ну что ж, давай сюда свою игру. — Что тебе известно о видеочатах, Ганнибал? — Ты хочешь предложить нам заняться сексом на камеру? Или мастурбировать, переключаясь между стримами разных каналов? Ганнибал иронично-сдержан: могли быть варианты и похуже, почему бы не согласиться на последний. Уилл продолжает: — Для того, что я хочу, мне не нужны никакие достижения современной техники. Ну… почти никакие. Невинно поднятая бровь — типичный приём Уилла перед тем, как он затевает нечто грязное. — К чему тогда твои расспросы? — Ганнибал отстраняется и почти выжидающе запрокидывает ногу на ногу. — Ты опять пытаешься перехватить инициативу. — В глазах напротив поблёскивают хищные огоньки. — Кажется, когда задают вопрос, то ожидают получить на него ответ, а не три новых вопроса. Откуда только у Уилла взялся этот менторский тон? Конечно, логично, что годы преподавания не прошли бесследно. Тёмная, мазохистская, тщательно подавляемая сторона Ганнибала реагирует на этот тон незамедлительно, она просит продолжать, умоляет не останавливаться. — Мне известно о видеочатах не больше, чем рядовому мужчине, который никогда не пользовался их услугами. — Ганнибал выдаёт информацию, словно студент — заранее заученную лекцию, без какого либо эмоционального отклика. — Ролики порнографического содержания всегда можно просмотреть бесплатно, но тем не менее индустрия окупает себя, потому что всегда находятся желающие увидеть нечто особенное, подобранное под свой вкус. Или, как вариант, иметь доступ к информации, недоступной другим пользователям. На этом построена вся реклама порносайтов: предполагаемый покупатель видит несколько картинок в предпросмотре, инстинкты берут верх, и он уже готов платить деньги за то, чтобы увидеть продолжение. Эти же инстинкты используют в стриптизе, игре полуобнаженности: видишь всё, но не до конца, и пробуждается желание увидеть больше. — За что же платят посетители видеочатов, если в дальнейшем ролики могут быть доступны для скачивания? — продолжает его экзаменатор. — Уникальность, право наблюдать за конкретной моделью. — Ганнибал задумывается. — Эксклюзивность, заключающаяся в праве потребителя смотреть не на давно записанный видеоролик, а наблюдать процесс в режиме онлайн. Знать, что модель на экране двигается и ласкает себя одновременно с тем, как ласкает себя зритель. — Ганнибал, ты упускаешь самое ценное в подобных играх, вишенку на торте. — Уилл рисует в воздухе указательным пальцем эту самую воображаемую вишенку. — Видеочаты один-на-один, где заказчик может указывать модели, как повернуться, как стать, чем и насколько интенсивно ласкать себя. Только подумай, какую привилегию он имеет над теми, кто просто смотрит трансляцию, и тем более над зеваками, которые скачают её из сети на следующий день. Уилл берёт воображаемую вишенку за черешок и томно, игриво, не отрывая взгляда от Ганнибала, проводит по ней языком. В этот момент замысел Уилла становится предельно ясен Ганнибалу, и остаётся только два варианта развития событий. Точнее, всего один, потому что Ганнибал не питает иллюзий касательно того, кому какая роль отведена. «Ты думаешь, я не смогу заставить тебя покраснеть и без этих словечек?» С определённой точки зрения он даже аплодирует, параллельно обещая себе не поддаваться на провокации, ведь выдерживают же эти девчонки массу клиентов за сутки, а у него всего один, и тот — родной. Тем не менее Ганнибал не сомневается, что Уилл сможет выжать из него максимум возможностей, те же девяносто девять процентов, которые пытался выжать Ганнибал в прошлый раз из Уилла. Меньшее не удовлетворит никого из них. — Не делай вид, будто мне нужно пояснять тебе, что делать. — Взгляд Уилла непроницаемый, но секунды хватает, чтобы он стал обкуренно-сутенёрским. Преображение не удивляет Ганнибала, ведь Уилл отлично умеет вбирать в себя и зеркалить людей, вот только знать бы, где он набрался подобного. — Пока что можешь налить мне вина. Он специально делает акцент на «мне», подчёркивая, что все действия Ганнибала должны быть направлены только на удовлетворение желаний Уилла, и в то же время даёт Ганнибалу возможность сконцентрироваться в уединении, примеряя на себя новую роль. Ганнибал возвращается уже изменённым, «в образе», и это оказывается не настолько уж сложным, как казалось прежде. Когда Ганнибал подаёт Уиллу бокал, тот протягивает руку, чтобы коснуться его щеки, и Ганнибал вынужден склониться над ним. — Не бойся. — Уилл заботливо поглаживает его по щеке, ладонь мягкая, приятная. — Я не буду делать тебе больно. Сегодня не буду. Приёмы настоящего садиста — интересно, в какой момент своей жизни Уилл приобрёл подобные склонности? Строгий отец, работа в правоохранительных органах, совместная жизнь с Ганнибалом, или он просто всегда был таким? Как Ганнибал не умаляет факторов наследственности или влияния окружающей среды, так не способен отрицать и саму глубокую, таинственную суть каждого человека. Во всех языках, восходящих к латыни, слово «основание» (ratio, raison, reason) означает прежде всего то, что продиктовано разумом, немецкое же «grand» означает «почва», «грунт», а потом уж «основание». В глубинах каждого из нас вписано такое основание, такой grand, являющийся постоянной причиной наших поступков, или же почвой, из которой произрастает наша судьба. Фредерик Чилтон, который написал целый бестселлер про него, и сейчас, по всей вероятности, пишет ещё один, пытался пояснить поступки Ганнибала с помощью чужих ratio, и никогда не смог бы постичь саму его суть. В то же время Уилл всегда так удачно и чётко проникал в grand каждого убийцы, что улики превращали искусство психологического профилирования в нечто вроде дара колдуна. То, кем являлся сам Ганнибал, его grand не был совокупностью причин, он сам являлся причиной. «Со мной ничего не случилось, я случился», — сказал он однажды Беделии. Уилла в своей жизни он тоже не выбирал, Уилл просто случился с ним. «Я хочу видеть тебя слабым, доступным, покорным, — будто говорит ему Уилл. — Для меня только твоя уязвимость является доказательством твоей любви». Уилл жестом показывает Ганнибалу приподняться, покручивая пальцами ножку бокала. Он наблюдает. Выжидает. — Ты ждёшь, чтобы я указывал тебе, что делать? Или сначала попробуем по-хорошему? — Уилл, как и обещал, максимально корректен в своих высказываниях, но от этого не менее бесстыж. — Тебе будет проще, если я включу музыку? — В музыке нет необходимости, — вежливо отвечает Ганнибал. Ты собираешься делать это перед мальчишкой, ну хорошо, перед мужчиной на десять лет младше тебя, а ты давно уже не молод, но главное — ты собираешься быть откровенно пошлым перед человеком, которого любишь, чьё мнение тебе не безразлично. Когда-то, в Балтиморе всё было иначе, они не стеснялись делать друг с другом сумасшедшие, пусть и напрочь далекие от секса вещи. В самом начале Уилл сказал, что не позволит рутине и рамкам приличия убить то, что горит между ними, и единственное, доступное Ганнибалу решение — поддаться и позволить потоку унести себя, поглотить их обоих. Пуговицы на рубашке он расстёгивает, не отрывая взгляда от Уилла — глаза в глаза. Ганнибал пытается не зеркалить, а отвечать на запросы своего «нанимателя», дополнять его: холодную надменность Уилла — своим жарким желанием, его повелительные жесты — плавностью собственных движений. Давай, сделай что-либо напрочь пошлое. Ганнибал глубоко берёт указательный палец в рот, а потом проводит слюной по соскам, сначала по одному, потом по другому, показательно-томно прикрывая глаза. Даже из-под полуприкрытых век от него не ускользает, как Уилл резко подрагивает от возбуждения. Попался. Усаживаясь на кресло напротив, одно время он просто гладит себя — грудь, плечи, сгибая обе руки в локтях, с наслаждением разминает мышцы на шее и в том месте, где она переходит в ключицы. Это одновременно и призыв прикоснуться, и самолюбование нарцисса. Ганнибал с нетерпением ожидает, когда же Уилл прикажет ему продолжать, но тот лишь неторопливо попивает вино из бокала, наблюдая за Ганнибалом затемнённым взглядом. Не дождавшись указаний, Ганнибал поднимается с кресла и начинает расстёгивать ремень на брюках. — Не медли, снимай всё сразу, — комментирует Уилл, и Ганнибал послушно выполняет приказ. Обнажённый, он уже не может скрыть свою эрекцию, поэтому единственный вариант — выставить её напоказ. Ганнибал смачно сплёвывает на ладонь и растирает слюну по всей длине своего пениса. Ни с одной женщиной до этого момента он не стеснялся собственной обнажённости, но сегодня он откровенно собой гордился. Своим твёрдым членом с большой красивой головкой, своими большими ладонями, крепкими руками и ногами, и в целом подтянутой фигурой от некогда регулярных физических нагрузок. — Не вздумай кончать без разрешения, иначе моя реакция тебе не понравится. Слова Уилла одёргивают его возбуждение, возвращают в реальность. Трогать себя и при этом не кончать — мука и наслаждение одновременно, как все их отношения с Уиллом. Кресло не широкое, и просто расставить ноги недостаточно, поэтому Ганнибал забрасывает одну на подлокотник, откидываясь на спинку. В таком положении он не видит Уилла, и это к лучшему. Так просто упасть в кресло, закрыть глаза и ласкать свой член, отдаваясь согревающему ощущению комфорта. — Раздвинь ещё. Поднимая голову, чтобы взглянуть на Уилла, Ганнибал видит, что тот уже отставил бокал с вином и тоже начал мастурбировать. Понятно, что такое развитие событий планировалось, но отчего-то становится стыдно — от того, что его красота, такая уникальная и непревзойдённая в собственном воображении, для кого-то лишь объект для мастурбации, всего лишь порнографический контент. Уилл останавливает движение: — Я жду. Остаётся лишь покориться, и Ганнибал шире разводит бёдра, забрасывая левую ногу ещё выше. Забавно наблюдать со стороны за собственным страхом, что в случае непослушания Уилл подойдет и резко, грубо заведёт его ногу так, чтобы коленом он упёрся себе же в плечо. Это не будет больно, только чудовищно стыдно. Опуская глаза, он встречается взглядом с Уиллом, и читает в нём новое приказание. «Подготовь себя для меня». Уиллу даже не следует произносить эту фразу вслух, она читается во всей его позе, в уверенных движениях руки по его наполненному кровью члену. Давай, Ганнибал, подготовь себя для меня, чтобы мне было хорошо, комфортно, приятно входить в тебя, проникать вглубь без препятствий на полную длину, овладевать тобой до умопомрачения. Смочив слюной два пальца, Ганнибал проникает в себя, не отрывая заинтересованного взгляда от Уилла, от его мерных движений, неспешных поглаживаний. Он представляет Уилла в себе, воображает, как насаживается на его твёрдый член полностью, до конца. Он фантазирует про руки Уилла на себе, вот Уилл поглаживает его щёку, небрежно треплет соски, уверенно и властно касается его члена. Второй рукой Ганнибал пытается одновременно прикоснуться к себе везде, где, гипотетически, его мог бы касаться любимый, и эти движения судорожные, неровные. — Нижняя полка слева, — сообщает Уилл, даже не дождавшись, пока Ганнибал вставит в себя третий палец. На полке Ганнибал обнаруживает ту самую гадкую ледяную смазку, которой Уилл с ним игрался в прошлый раз, и, помимо этого, новенькую, упакованную в коробку игрушку и набор батареек. Возбуждение слегка опадает. «Сам же попросил, чего сейчас смущаешься?», — говорит один внутренний голос. «Ну, вообще-то, я планировал использовать это на Уилле, а не на себе», — отвечает другой. Не высказывая возражений, Ганнибал направляется в ванную, помыть вибратор тёплой водой с мылом и взять полотенце. Возвращаясь, он обнаруживает Уилла потягивающим остатки вина, уже не мастурбирующим, но всё ещё с незастёгнутой ширинкой. Ганнибал аккуратно стелит полотенце на кресло и распаковывает батарейки. Невежливо было бы просить Уилла напоминать об этом. Лёгкий поворот чёрного колёсика — и вещица начинает работать. Ганнибал тут же выключает её, он всего лишь хотел проверить исправность. Усаживаясь напротив Уилла с их новым приобретением, Ганнибал всё-таки не удерживается от вопроса, отрицательный ответ на который — единственное, что способно переменить грядущие события. — Ты сказал продавцу то, что я просил тебя? — Да, я намекнул, что вибратор мне нужен не для развлечений с женщиной. Думаю, она поняла. Вопрос исчерпан, и Ганнибал занимает ту же позицию. Он наносит лубрикант на заострённый кончик и забрасывает голову назад. Ощущения не сильно отличаются от прошлого раза, во Флоренции, разве что тогда была большая закруглённая головка, которую было сложнее принять. Сейчас проникновение даётся легче, но всё равно не получается удержаться от глубокого протяжного стона, ещё одно движение — ещё один стон. — Не спеши, дай себе время привыкнуть. Такой простой совет, но расслабляет сразу же. Нежный голос Уилла позволяет ему успокоиться, и в этот момент он думает, что ведь Уилл видел, определённо видел все градации наслаждения на его лице — от мучительного страха до чистого, неразбавленного блаженства. И сейчас Уилл, не стесняясь, наблюдает, как Ганнибал восторженно ныряет в мрачную бездну удовольствия. Когда он начинает иметь себя, хватает всего пары движений, чтобы обнаружить оптимальный угол наклона, и ещё несколько, чтобы не задумываться о холодной смазке, которая уже ощущается лишь комфортно-скользкой. Что там Уилл — он всё ещё смотрит на него, наблюдает за ним? — Громче, я хочу слышать. — Он стонет ярче, уже почти показательно-вызывающе, порнографично. — Ещё громче. Далее происходит именно то, что Ганнибал представлял прежде — Уилл подходит к нему и запрокидывает приподнятую ногу практически до спинки кресла. Непростые акробатические трюки для его-то возраста. Второй рукой Уилл берёт вибратор и начинает иметь им Ганнибала быстро, резко, грубо. Уилл вводит в него игрушку гораздо глубже, чем делал сам Ганнибал, и тот выгибается под ним от неизбежности проникновения. Он уже не просто постанывает, а откровенно кричит от новых ощущений, от близости и напора Уилла. — Давай, — командует Уилл. Верно понимая его команду, Ганнибал кладёт руку на свой член и начинает себе надрачивать, что решительно неудобно в такой атмосфере. В положении, в котором от него ничего не зависит — даже собственный оргазм. Когда Уилл поворачивает колёсико и коленом вбивает в него жужжащий и вибрирующий девайс, все мысли — о последствиях, приличии и вообще правильности происходящего — напрочь улетучиваются из головы. Одной рукой Уилл все ещё придерживает его ногу, второй — грубо сжимает горло Ганнибала, а ногой держит злосчастный инструмент. Уилл вынимает его, как только Ганнибал содрогается от грязного, до боли невыносимого оргазма. Он пропускает момент, когда кончает сам Уилл, заливая его живот своей спермой. Ганнибал приходит в себя, только когда Уилл вытирает его полотенцем и заворачивает в ткань все последствия произошедшего. Придерживая за плечи, Уилл отводит Ганнибала в спальню и накрывает лёгким покрывалом: — Полежи, отдохни, пока я приведу всё в порядок. Поскольку утром он не может вспомнить, как посещал вчера ванную, Ганнибал решает, что вырубился сразу же, не дожидаясь ни очищающего душа, ни успокаивающих объятий Уилла. Всю ночь он спал так сладко, как младенец.

***

Аньес взбивает в стакане белок с сахаром и оливковым маслом. — Тебе следует беречь себя, Поль. — Да, только язва затянулась, — отвечает он. — Спасибо, что беспокоишься. Поль чувствует себя старым и немощным. Ему жаль, что даже просто поужинать сложно, не вспоминая о своём возрасте. — Давай я в следующий раз положу меньше перца или сделаю мясо на пару. — Аньес протягивает ему взбитый гоголь-моголь и берётся за ещё одну порцию для себя. — Съем с тобой за компанию, всё равно вкусно. Поль окунает ложечку в сладкую жидкость, а потом решает выпить содержимое прямо из чашки. Его сбивает игривый смешок Аньес — до того неожиданный, что Поль даже не сразу понимает, с чего это она. — Ты смеёшься от моей бравады? — Поль даже немного обижен. — Да, я никогда не перестану любить перчёные блюда. Язва всё равно никуда не денется, так что мне отказывать себе во вкусном до конца жизни? — Нет, я не из-за тебя, не совсем. — После этого она издает ещё один смешок. — Что случилось? Расскажи. Поль улыбается в ответ, протягивает к Аньес руку и слегка щекочет её шею. Она прикрывает пальцем рот: — Вот послушай! Они оба замолкают, и, кроме журчания воды в трубах, он слышит вполне типичные для совокупления, хоть и приглушённые звуки. — Только у нас романтический вечер оканчивается гоголь-моголем. — Она смеётся. — Опять твои пошленькие фантазии. Поль отнекивается, потому что единственный возможный вариант не сильно ему нравится. Просто Аньес фантазёрка. — Ты слышал, чтобы к нам на этаж поднимались какие-то дамы? — Это вообще могут быть соседи снизу или сверху. Поль допивает гоголь-моголь залпом под смешки Аньес и далёкие хриплые стоны из соседней квартиры. Над ними живёт чета пенсионеров, а снизу — длинноволосая студентка, явно не обладающая грубым баритоном. Чёрт бы побрал эту пошлячку, теперь Поль тоже будет считать её фантазии не только домыслами.