Прелюдии

Уилл тщательно размешивает табак с ароматом вишни, а затем начинает обследовать всю кухню, роясь в ящичках с вилками и десертными ножами. — Щипцы для угля наверху, там, где сковороды, — иронично добавляет Ганнибал, стоя в дверях кухни. Аньес сидит за столом, очищая кожицу с яблок. — Спасибо. Уилл наконец находит нужную вещицу и расплывается в благодарной улыбке. Ганнибал ожидает хотя бы «Спасибо, дорогой», раз уж не семейный поцелуй в щёчку. — Будешь с нами? — кивает Уилл на приготовленный кальян. Ганнибал не одобряет курение: сигарета, выкуренная с Уиллом на наблюдательном пункте у ювелирного, была максимум третьей в его жизни. Интересно, чем там окончилось дело с этим магазинчиком, про который Уилл больше не упоминал. Сигары тоже его особо не привлекали, но та кубинская, которую он распробовал в гостях у одного итальянского маэстро много лет назад, была воистину великолепной. С кальяном у них завязались странные отношения, точнее у всех троих: Уилла, Ганнибала и кальяна. Уилл признался, что давно мечтал курить, глядя на закат или просматривая какую-то лёгкую драму, а поскольку Ганнибал драм не смотрел, как и не читал детективов, то чаще всего его участие ограничивалось несколькими затяжками, а последние Уилл докуривал уже через силу. «Что за кайф курить в одиночестве, — жаловался тогда он. — Это всё равно, что принимать в одиночку МДМА». «Ещё чего нам не хватало», — отвечал Ганнибал, искренне надеясь, что познания Уилла в этой области ограничены исключительно теорией. — Мы с Полем идём на званый вечер к Бернару, — спокойно отвечает Ганнибал, аккуратно подворачивая манжеты. — На следующей неделе он улетает в отпуск на Мартинику, и в эту субботу решил устроить приём. Уилл тоже подкатывает рукава, но только для того, чтобы набрать воды в колбу. Он сжимает губы в привычно-смущённой улыбке: — Я должен был предположить, что если Аньес приходит в гости, значит, вы с Полем идёте на очередной званный ужин. Ответ звучит грубовато, но оба — и Аньес, и Ганнибал — слишком хорошо знают Уилла для того, чтобы обижаться. А вот Поль услышанные слова мог бы воспринять как ревность. — А ты не хочешь пойти с нами? — вежливо спрашивает Ганнибал, уже заранее зная, что Уилл не согласится. Но в любом случае после этого вопроса его совесть чиста, ведь это именно Уилл постоянно жалуется на то, что они проводят свободное время порознь. Как раз в этот момент в коридоре появляется Поль, и Ганнибал не может сказать, предвидел ли он это, хотел ли посеять в нём лёгкие угрызения совести, мысли о том, что нужно пригласить и Аньес. — Дорогая, тебе тоже стоит поехать, — говорит Поль, заглядывая в дверной проём. — Вы неплохо общались с Бернаром, ты же не можешь злиться на Лору вечно из-за той дурацкой ссоры. Прошло не больше не меньше — полгода. — Я поссорилась с Лорой сорок лет назад, в самый день её рождения, — отрезает Аньес, выкладывая дольки яблок на поднос. — Давай, покажу тебе кое-что, — прерывает Уилл, обращаясь к Ганнибалу. Он тянет его за руку, и они вдвоём выходят из кухни, оставив соседей разбираться наедине. Ганнибал тоже считал, что так поступить наиболее вежливо в сложившейся ситуации, но не нашёл годного предлога. А может, ему откровенно приятно подслушивать и подсматривать чужие страсти. — Закрой глаза, не подсматривай. Уилл говорит так нежно-игриво, что Ганнибал аж тает и абсолютно не может понять, чем эта нежность вызвана — неужели приглашением? Тем, что Ганнибал предоставляет ему выбор: принять приглашение или отклонить его. На самом деле, как мало было необходимо для счастья. Он берёт опущенные руки Ганнибала и складывает их — одну в другую ковшиком. Эта игра настолько мила, что Ганнибал готов увидеть на своих ладонях даже маленького пушистого котёнка, но, открывая глаза, он видит пару запонок, которые при ближайшем рассмотрении оказываются достаточно дорогими и даже неплохо могут вписаться в его гардероб. — Я не был уверен, что подойдут. Уилл улыбается так невинно, что Ганнибал готов забыть про приём и провести весь вечер только с ним. Но, по всей вероятности, именно для этого визита Уилл их и приподнёс. — Твой день рождения не скоро, но я решил не дожидаться. Он произносит это слегка смущённо, а потом добавляет, будто опять прочёл мысли: — Тебе не обязательно надевать их сегодня. — Мне будет приятно надеть их сегодня. Ганнибал обнимает его даже не с любовью, а скорее по-дружески, обхватив руками и прижавшись грудью к груди. Только когда они разнимают объятья, закрадывается нотка подозрений — почему Уилл сделал свой подарок именно сейчас? Кому предназначен этот посыл? К тому же манипуляция такая тонкая и простая — нет, не надо, не обязательно. Узнать он может, только согласившись, тем более в Париже, когда уже нет никаких явных поводов для беспокойства, Ганнибал опять начинает параноить из-за мелочей. Подсознание прокручивает тот вечер, когда он почему-то решил, что Уилл после ссоры сразу побежит снимать девочек, а вместо этого… он купил ему подарок? Что-то не складывалось в головоломке, они живут на постоянно заминированном поле, даже сейчас, в мирное время, но другими не будут никогда. Поэтому Ганнибал принимает оба варианта: и что Уилл, растрогавшись, решил купить ему подарок, и что подарок этот попутно связан с какой-то дополнительной гадостью. Ну помимо неосуществлённого плана по ограблению ювелирной лавки. В этот план Ганнибал точно не верил всерьёз — Уилл явно придумал его только назло визитам Ганнибала в антикварные. А вот желание присвоить жизнь какого-то антиквара уж точно не воспринималось как игра, скорее, как рискованный трюк. Возможно, на сегодняшнем приёме он увидит более достойную кандидатуру, чью жизнь сможет выпить до дна. Возвращаясь на кухню, они застают одну Аньес, которая изо всех сил пытается не показывать, что находится в расстроенных чувствах. При взгляде на Уилла её лицо и вправду светлеет. Не похоже, чтобы они с Полем серьёзно поссорились, скорее всего, они и не сказали больше друг другу ни слова после того, как Уилл с Ганнибалом вышли, но настроение у обоих явно подпорчено.

***

— Аньес, она непокорная, как горы, — говорит Поль, когда они выходят на улицу. — Это её стихия, её всегда трудно достичь, и она холодна, как лёд, когда злится. Слова Поля напоминают о холодном касании льда к коже и о мёрзлом отчаянии в глазах Уилла во время их вечернего сеанса. — Вы пробовали познать горы, Поль? — находится он с ответом. — Когда мы были молоды, изъездили на мотоцикле всю Францию. Когда же поехали в Швейцарию, я чувствовал себя там глупо, неуютно. Мой мир — крупные шоссе, мир Аньес — лесные тропы. Его собеседник вздыхает, подыскивая новые аргументы. — Луг — не что иное, как нива страданий. Каждую минуту в этой прекрасной зелени умирает какое-нибудь существо, муравьи медленно пожирают живых червяков, птицы с высоты подстерегают ласку или мышь. Мне противно это слепое преклонение перед природой. Люди выдумали, что звери не способны так же страдать, как человек, а иначе им трудно было бы смириться с сознанием, что они окружены природой, которая не что иное, как убийство, сплошное убийство. Поль — комок противоречий, Ганнибалу странно слышать такое от человека, который зарабатывает тем, что защищает убийц, да ещё и гордится этим. С другой стороны, Ганнибал отчасти разделяет его взгляды на убийство, ведь если в природе уничтожить другое живое существо не считается грехом, почему люди создали подобный термин? — Я утешаюсь тем, что человек постепенно покроет всю землю бетоном. И тут всё становится на свои места — Ганнибал осознаёт, что наблюдает совершенно обычную ревнивую борьбу мужчины за женщину, поскольку именно отец научил Аньес любить природу. И сколько бы у Аньес не было любовников за время их супружеской жизни, только её «сентиментально-гигиенические» поездки в Альпы, как называл их Поль, были единственной изменой, в которой она повинна. — Аньес выросла в месте, где горы и леса были её домом, она исходила километры и километры дорог, восхищаясь тишиной леса. Ганнибал защищает Аньес с единственной целью — позлить Поля, вызвать его на эмоции, вынудить раскрыться. Он давно не тренировался на пациентах, но на этот раз получается без особого труда. — Лора, Лора — она как море. Моя стихия. — Поль уже полностью погружён в свои мысли и ощущения. — Мне больно, что Аньес так холодна к ней. Сдержанная по природе, она абсолютно не понимает кипящие страсти. — Вам будто бы этого жаль, — иронично подчёркивает Ганнибал, уже зная, что он полностью прав. Поль пожимает плечами: — У нас с Аньес всё… как-то сложилось само собой, стихи, свидания, но никогда не кипело, не бурлило. И вроде всё было хорошо, но не хватало той, настоящей страсти. Ганнибал смотрит на него с интересом. Выжидает, пока улитка полностью вылезет из раковины, оголив мягкое, уязвимое тело. — Однажды Бернар уехал на свою дачу на Мартинику, оставив Лору в Париже, — продолжает Поль. — И знаете, что она сделала? Полетела за ним в надежде застать его на горячем и вышвырнуть нежданную любовницу! Вот это страсть, я понимаю! Ганнибал питается его эмоциями, его уязвимостью, как солоноватыми устрицами из раскрытых ракушек. План действий ещё не сформировался, и Ганнибал пока не придумал, как решится судьба его домашних животных во время его отъезда из Парижа, но одного озвученного факта хватает, чтобы понять весь агрессивный настрой Аньес против сестры. — Это было полгода назад, но за это время они уже помирились? — вежливо интересуется он. — Фредерик, как вы догадались? Я что, уже рассказывал эту историю? Поль выглядит удивлённым, а Ганнибал отвешивает себе очередную похвалу за то, как умело он попал в точку — так же, как и с роялем. Давненько он не упражнялся на живых людях, но навыков не утратил. Эх, если бы с Уиллом тоже было всё так просто. «Тогда он был бы тебе просто неинтересен, — не соглашается внутренний голос. — Был бы игрушкой на несколько раз, вот как Поль, к примеру». — Что стряслось между ними с Аньес? — продолжает Ганнибал, игнорируя поставленный вопрос. Он знает, что ответ последует незамедлительно. Интересно, технику допросов он позаимствовал у Уилла, или же это их общая привычка — их миры настолько смешались, что сложно понять, где заканчивается один и начинается другой. — Всё та же поездка на виллу на Мартинике. — Поль продолжает несколько огорченный. — Как только Лора приехала, Бернар вернулся в Париж. Невесть где, Лора нашла пистолет, звонила к нам с Аньес и спрашивала, как снять предохранитель. В противном случае угрожала отравиться капсулами успокоительного, которые принимала в последнее время ссор с Бернаром. Лора хотела, чтобы Бернар обнаружил её мертвое тело и осознал свою ошибку. А ещё закатить политический скандал, ведь папаша Бернара так яростно выступает против самоубийств. Мы уговаривали её по телефону, просили одуматься, Аньес всю ночь провела на линии, а когда обе уже успокоились, и Лора прилетела в Париж, то Аньес просто выставила её за дверь — без пояснений, без упрёков. По тому, как Поль до хруста сгибает пальцы на руках, Ганнибал видит, насколько он нервничает и какой неприятной и непонятной кажется ему эта история. А вот для самого Ганнибала всё было предельно ясно ещё в момент, когда он связал два события между собой. — Свою жену я тоже понимаю и не виню: Лора устроила нам настоящий ад за эти дни. Аньес не обязана страдать из-за её ссор с любовником. Но ведь прошло столько времени, и они всё-таки родные друг другу. — Поль усиленно ищет оправдания. — Тем более это отголоски великой любви, а ради великой любви стоит и потерпеть. Ганнибала смешит, как просто обыватели, подобные Полю, употребляют слова «любовь» и «убийство», абсолютно не осознавая глубины их истинного значения. Как можно говорить о таких вещах, не познав глубинного кайфа от одного и от другого? Ганнибал рад, что наконец его жизнь обрела дуальность, и теперь ему ведомы все наслаждения спектра. Пожалуй, кроме святой невинности, которую невольно являет собой Поль. — Чтобы доказать свою любовь к Бернару, когда он очередной раз её отверг, Лора однажды пришла в общество «Франция — Африка», председателем которого является отец Бернара, и на добровольных началах предложила свои услуги — собирать на улице деньги для прокажённых. Вот это женщина! — Поль, неужели вам необходимо, чтобы ваша жена страдала ради того, чтобы доказать свою любовь к вам? Ганнибал теряется — он спрашивает это у Поля или у самого себя? Потерял ли их роман с Уиллом что-то от того, что пропали интриги, преследования, маньяки и постоянные прогулки по канату над пропастью? — Вы любили когда либо, Фредерик? — отвечает Поль вопросом на вопрос. — Ведома ли вам любовь глубинная, испепеляющая, овладевающая всем вашим существом? Очередь Ганнибала уходить от ответа, но его собеседник не особенно и рассчитывает на ответную реплику, его бравада направлена больше на самого себя и на обидчивую Аньес, которая всё равно его не услышит. — Именно так любит Лора — до глубины! — Но значит ли это, что чувства её избранника настолько же глубоки? — подталкивает Ганнибал в интересующем его направлении. — Бернар… Женщина старше мужчины — это жемчужина в его жизни. Поль не отходит от возвышенно-восхищённого тона, а потом скромно-неловко улыбается, будто бы что-то припоминая. — Когда мне было двадцать пять, у меня был роман, и моя избранница была на пятнадцать лет меня старше, — наконец решает он раскрыться. — Она не претендовала на мои вечера, когда я мог — приходил к ней, когда не мог, то не обязан был ничего объяснять. У меня был ключ от её квартиры, и это было очень удобно, потому что я абсолютно не ладил с отцом. Она никогда не принуждала меня куда-либо ходить с ней, а если нас видели вместе в обществе, то относилась ко мне как любящая тётя относится к племяннику. Когда я женился, она послала дорогой свадебный подарок, который для Аньес навсегда остался загадкой. Ганнибал не знает, что заставляет его заговорить. Говорить полуправду-полуложь всегда было его методикой, ведь, чем более искренен человек в своих словах, тем сложнее заподозрить его в неугодных обществу поступках. — Подростком я был безнадёжно влюблён в свою тетю, — начинает он. — Я остался сиротой, и меня взял на воспитание дядя, а после его смерти остались только мы с ней. Многими знаниями я обязан именно ей: от умения составлять цветочные композиции и до первых навыков рукопашного боя, которые я получил тоже от неё. Поль меняется в лице — он, должно быть, тоже не ожидал такой искренности. — Девушки, которые у меня были в старшей школе, это всё было лишь физиологией. — Ганнибал вспоминает опять о том эпизоде на лестнице. Ведь тебя завело тогда, сильнее всего завел её восточный разрез глаз, её тонкие губы. — К тёте же я испытывал ту чистую юношески-невинную любовь, о которой пишут стихи и песни. — Простите мой интерес, Фредерик, — не сдерживается наконец Поль. — Аньес почему-то решила, что вас привлекает мужской пол, хоть я её решительно отговаривал от этого убеждения. «Умная девочка, — решает Ганнибал. — Хотя в бассейне, к примеру, только слепой бы не догадался». Их действия с Уиллом были более чем недвусмысленными, но… Аньес уловила это раньше, гораздо раньше, возможно, даже с их первого ужина, оказавшись в этой сфере куда более проницательной, чем сам Ганнибал. — Если меня интересуют женщины, то основное время я провожу с вами, а не с вашей женой, — мягко улыбается он в ответ. — Если же мой интерес — мужчины, то у меня уже должен быть постоянный партнёр, n’est-ce pas? — Меня всегда привлекали только женщины, — продолжает Поль. Извиняться за вопрос бессмысленно, как и развивать тему, и он тактично переключается на другую. — Женщины — одна мистическая душа. Знаете, Фредерик, в молодости у нас с одним товарищем были общие любовницы, и мы через них передавали фразы друг другу, этакий «испорченный телефон», и каждый раз еле сдерживались от смеха, когда слышали озвученное в постели «послание». Потом я начал слышать похожие фразы от разных женщин, даже тех, которые точно не были знакомы друг с другом или с моим приятелем. Многие женщины практически в одних и тех же фразах фантазировали о подсматривании в душевой или о любви с двумя мужчинами одновременно. Поль хлопает себя по лбу: — Тогда-то меня и осенило, что через всех женщин и мужчин протекает один и тот же поток, общая и единственная река эротических образов. Отдельный человек получает свою долю порочных фантазий не от любовника или любовницы, а из этого безличного потока. Любовь с несколькими мужчинами одновременно? В этот момент Ганнибал определённо решил, какой ответ в следующий раз выдаст Уиллу, если тот опять примется за сквернословие в постели. Уилл… Если уж изливать душу, то до конца. Ганнибал будто бы прыгает в бурный поток, и он знает, что вымолвив первую фразу, уже не сможет остановиться. — Вы говорили о безумной любви, Поль. Хотите узнать, на что она действительно способна? — Всегда рад услышать от вас интересую историю, Фредерик, — кивает он. — Тем более, у нас всё ещё есть время. — Я тоже всегда предпочитал женщин, Поль, — начинает Ганнибал. — Я привык не ограничивать себя правилами, но просто у меня никогда не возникало интереса попробовать любовь с мужчиной, это было решительно не моим. Он переводит дыхание — как сказать самое главное, и как при этом не назвать его Уиллом? Ему необходимо высказаться, откровение подобно глотку воздуха, и Ганнибал задыхается. — Когда нас с Джеком назначили напарниками, это было случайное совпадение, а не наш выбор, но совпадение до невозможности удачное. В паре мы куда быстрее справлялись с возложенными на нас заданиями, потому что мыслили и воспринимали многие вещи синхронно, с одной и той же точки зрения. Я бы назвал это притяжением умов, ведь нам было легко и интересно друг с другом. Он замечает, как меняется лицо Поля: это не брезгливость, а скорее удивление. Но сложно сказать, чему Поль удивлён — тому, что его знакомые оказались парой, или тому, что Аньес очередной раз переплюнула его скованность своей проницательностью. — В какое-то время мы проводили на работе больше времени, чем дома, и друг с другом общались чаще, чем с нашими женщинами. Я уверен, что наш роман был очевиден не только для них, но даже и для нашего начальства. — Ганнибал останавливается, чтобы перевести дыхание. — Мы не касались друг друга. Не более чем это делают друзья, когда передают книгу из рук в руки. Но тем не менее через какое-то время мы решили уехать, просто сбежать. Мне было очень больно, когда я понял, что Джек не готов к чему-то новому, он поддерживает во мне иллюзии, потому что не хочет ранить, и именно своей нерешительностью ранит сильнее всего. Поль не перебивает его, но они почти пришли, и самому Ганнибалу хочется окончить свою повесть как можно быстрее. — Тогда мы с женой уехали в путешествие по Европе — Париж, Флоренция. Я даже подыскал себе местечко в Италии. Лидия ушла от меня, когда поняла, что моё сердце осталось в Америке, и с тех пор у меня не было женщин. Джек женился на женщине с ребенком и ушёл с работы, а мне оставалось только ждать. Я знал, что слепой случай сведёт нас вместе, и не ошибся. Этим случаем оказался наш начальник, который не поленился вытащить Джека даже из его семейного гнёздышка ради одного очень важного проекта. Нашему шефу было плевать, что там между нами, главное, чтобы мы делали свою работу, а в паре мы были эффективны как никто другой. За три недели мы справились с проектом, над которым другие работали бы месяцами, а вот с чувствами справиться не смогли, и поэтому мы здесь. Его собеседник кажется ошеломлённым, но ведь разве не он сам хотел услышать историю любви, пересекающей все границы? — Я не знаю, что будет дальше, — Ганнибал предельно искренний, и, вообще, сказанное сегодня было одной из наиболее откровенных исповедей в его исполнении. Настолько открыто он мог говорить только с Беделией, но она навсегда ушла из его жизни. — Может, мы станем любовниками, а может вернёмся к тому, что было в самом начале. Будем просто друзьями, которым хорошо и комфортно в компании друг друга. Время покажет. Вот они уже на месте, и удачное окончание беседы застаёт их с Полем практически на пороге Бернара. Это стечение обстоятельств избавляет Поля от необходимости как-либо отвечать на рассказанную историю, к счастью для них обоих.

***

Аньес сидит на тёплом ковре из овечьей шерсти, поджав под себя ноги. На её плечах — клетчатый плед, а лицо она подставляет последним лучам солнца. Закат красив, и Ганнибал вспоминает тот вечер, когда рисовал её обнаженной. Присаживаясь рядом с Уиллом, он приобнимает Аньес со спины, с невинным удовольствием потирается о её тёплый плед. Ганнибал знает, что в их компании Жюли нет только потому, что сам Ганнибал строго-настрого запретил приводить собак в дом. — Вы уже познакомились с моей сестрёнкой, Фредерик? — спрашивает она через плечо, и тон её голоса скорее равнодушный, чем встревоженный. — Не имел такой возможности. — Ганнибал пожимает плечами, хоть Аньес не может этого видеть, разве что ощущать само движение. — Она сегодня не пришла. — Обиделась опять на Бернара за какую-то мелочь, хочет, чтобы он ублажал её на Мартинике, чувствуя себя виноватым. Ганнибал молчит, Уилл выпускает дым в ночное небо. Губы его двигаются так просто и вместе с тем изящно, что Ганнибал забывает о теме разговора, как и о запланированном на вечер допросе. Он просто тонет взглядом в тёмных вихрах волос, растворяется в дыме с вишнёвым привкусом. — Она всегда так делает, кичится своей слабостью, — продолжает Аньес. — Лора обратила свою слабость в оружие и нравственное превосходство: с ней поступают несправедливо, её мучает любовник, она страдает, она пытается покончить с собой, тогда как её сестра, благополучная в своём замужестве, унижает её и не пускает на порог. Удивление захватывает Ганнибала полностью — Аньес сама рассказала всё то, что он хотел выспрашивать хитрыми манипуляциями. Она бросила ему в лицо свою откровенность, как сегодня Ганнибал бросил в лицо Полю собственную. — Он ведь рассказал вам всё, Фредерик. — Аньес спокойна, она смотрит на свою жизнь с обречённостью, как смотрит и на самого Ганнибала, отстранённо, с язвинкой. — Когда пришли, вы хотели расспросить меня, что произошло, хотя уже знаете сами. Вам было интересно просто сравнить версии, провести своё маленькое расследование. — Вы хотите, чтобы это я поиграл с вами в психотерапевта, Аньес, и рассказал, что произошло? — Ганнибал перехватывает инициативу. — Не откажусь послушать вашу версию. Мягкая улыбка скользит по её губам, почти неразличимая в опускающейся тьме. Уилл облокачивается спиной о стенку лоджии и делает глубокую затяжку. — Сестра влюблена в вас, и влюблена безнадёжно, — начинает Ганнибал, — но это кровожадная любовь акулы. В детстве она брала ваши платья и копировала ваши жесты, подсматривая за тем, как вы прощались с мальчиками у калитки дома. Вы всегда казались ей лучшей, более везучей, более счастливой, а ваше счастье — незаслуженным. Если бы она могла, она бы всегда ломала ваши лучшие игрушки или сажала пятна на одежду. Этот концерт с самоубийством был разыгран не для Бернара и не для вас, её единственным адресатом был Поль, и когда вы поняли, что сестра хочет забрать вашу лучшую игрушку, вы просто выставили её за дверь. Её тело содрогается у него на груди, и по этому смеху Ганнибал понимает, что попал в яблочко. — Она всегда бежала за мной, а я так устала от бега. — Она вздыхает. — Моя сестра обречена всегда быть моей сестрой, а я не выбирала её, как не выбирала форму ушей. — Скажите, Аньес, тогда, в бассейне, вы пытались обогнать Лору? Она — ваш призрак, единственная, кого вы желаете победить? Аньес берёт у Уилла мундштук и делает несколько затяжек, передавая кальян Ганнибалу. Тот вежливо отказывается, отрицательно качнув головой. — Я представляла себя героиней сказки, которую знала с детства; принцесса скачет верхом, спасаясь от злого преследователя; в руке у неё щётка, гребень и лента. Бросает она назад щётку — между ней и преследователем вырастают густые леса. Так она выигрывает время, но вскоре преследователь настигает её, и она бросает назад гребень, вмиг обратившийся в островерхие скалы. А когда он снова гонится за ней по пятам, она опускает ленту, которая расстилается позади неё широкой рекой. Ганнибала накрывает от окружающей его атмосферы, от этого томного вечера на лоджии: обволакивающий бордовый закат, густой дым вокруг лица Уилла, и Аньес, обнажившая вслед за телом и собственную душу. Его заводят чужие тайны, он смакует их подобно изысканному деликатесу, он желает знать всё, до конца. — Какой предмет вы сбросили последним, Аньес? — Чёрные очки. Её очки, за которыми Лора якобы скрывала свою скорбь. Лицемерная сука. Ганнибал представляет, как Аньес сбрасывает их на пол, и от преследователя её отделяет полоса, усыпанная острыми осколками. — Это огромное счастье, что до сих пор войны затевали только мужчины. Если бы их вели женщины, в своей жестокости они были бы до того последовательны, что нынче на земном шаре не осталось бы ни одного человека. Уилл неловко хихикает, закашливаясь от дыма, а Аньес запрокидывает голову на плечо Ганнибала. Он не успел заметить, как Уилл переместился в горизонтальное положение, закинув ноги на стену. Уилл лежит на шерстяном ковре и медленным взглядом обводит всю лоджию — потолок, виднеющееся сквозь окна небо, заброшенные в углу книги, две фигуры, наверняка, сливающиеся для него в закате. — Ваша история напомнила мне историю Беттины фон Арним — молодой светской дамы, безнадёжно влюблённой в великого немецкого поэта Гёте. В сентябре 1811 года, она и её муж, писатель Ахим фон Арним, гостят у четы Гёте, а Беттина, даже будучи замужем и беременной, открыто флиртует со своим покровителем. И делает она это настолько показательно, что на выставке картин не стесняется открыто критиковать жену Гёте, Христиану, выставляя напоказ пробелы в её образовании. Беттина молода и амбициозна, эксцентрична и идёт в ногу со временем. Христиана не мечтает играть на великой сцене истории. Она любит лежать на траве, устремив глаза к небу, по которому плывут облака. Угадайте, что произошло далее. — Она сбросила с неё очки! Я представляю этот скандал прямо на выставке — жена великого поэта и его негласная фаворитка устроили дуэль, а её рогатый муженёк наверняка сидит рядом и пытается собрать их из осколков… Аньес громко смеётся, но не спрашивает, чем оканчивается эта история, она не хочет знать. — Вы ненавидите Лору за то, что вы играете по правилам, в то время как она идет в обход? Читерит. — Она играет по правилам, — серьёзным тоном возражает Аньес. — По настоящим правилам этого мира, которому я не принадлежу. Я часто представляла моего отца на тонущем корабле, где необходимо бороться с другими людьми за место в спасательной шлюпке, и знала, что он заранее обречён на гибель. Его решением уйти на дно движет не трусость, ведь трусы борются за свою жизнь, и даже не благородство, ему просто было бы противно толкаться локтями рядом с людьми, готовыми затоптать друг друга насмерть. — В этом вся непристойность войны, — продолжает за неё Ганнибал, — интимность взаимно перемешанной крови, неприличная близость двух солдат, которые, встретившись взглядами, протыкают друг друга штыками. Он уверен, что именно этой близости гнушался отец Аньес. Давка на корабле была бы ему так отвратительна, что он предпочёл бы утонуть. Ганнибал знает, что Уиллу также казалось бы отвратительным телесно соприкоснуться с людьми, стремящимися оттолкнуть ближнего и обречь его на смерть. Он представляет Уилла тонущим в чистой прозрачности вод, настолько же красивым, спокойным, совершенным, как он лежит сейчас рядом с ним, с настолько же затуманенным взглядом. — Когда я была маленькой, отец учил меня играть в шахматы. Моё внимание привлёк один ход, который на профессиональном языке называется рокировкой: в течение одного хода игрок переставляет две фигуры; ладью ставит рядом с клеткой короля, а короля переносит через ладью и опускает рядом с ней. Этот ход нравился мне: неприятель сосредоточивает все усилия, чтобы нанести удар по королю, а король вдруг исчезает из виду; он переселяется. Я всю жизнь мечтала о таком ходе, и чем сильнее становится моя усталость, тем больше я мечтаю о нём.

***

Аньес покидает их, растворяется, как дым от кальяна, тем временем как Уилл меняет в чаше табак. Ганнибал сидит, укутавшись в плед, через который только что обнимал исчезнувшего призрака, и Уилл присаживается рядом, протягивая ему мундштук. — Не ломайся, — просто отвечает он на отрицательный жест рукой. — Мне уже и так достаточно, эту порцию я сделал только для нас двоих. Ганнибал знает, что Уилл не стал бы настаивать при Аньес или как либо иным способом демонстрировать собственную власть. Они оба знают, на что готовы ради друг друга, и нет необходимости подтверждать это фокусами на публику. Он берёт мундштук и делает глубокую затяжку, вдыхая не только вишневый дым, но и смешанный вкус Уилла и Аньес. Пластиковые насадки — словно презервативы, только для чужих. Когда Ганнибал выдыхает, Уилл прижимается губами к его губам и вбирает в себя дым уже в привкусом его дыхания. Они целуются глубоко и нежно, плавно и красиво. Их поцелуй — словно дрейф в бассейне или гигантской ванной. Ганнибал в очередной раз ловит себя на мысли, что щетина Уилла мягкая, приятная, и ему невыносимо хочется потянуться вслед за Уиллом, когда тот отстраняется. — Ты давно думаешь о том, чтобы убить Лору? — спрашивает Ганнибал после следующей затяжки. Дым согревает, в отличие от прохладного вечернего воздуха, проникающего сквозь открытое окно. — Да. Уилл отвечает просто и ясно, без сомнений или оправданий. Будто они говорят о том, что завтра приготовят на ужин. — Скажи, — добавляет он через несколько затяжек. — Бернар и вправду такой осёл, как говорит о нём Аньес? — Стопроцентный, — отрезает Ганнибал, и они оба смеются. — Даже дипломированный, — подхватывает волну Уилл. — По моему мнению, непозволительно разлучать настолько гармоничную пару, как ты считаешь? — Совершенно непозволительно, — соглашается Ганнибал и накрывает губы Уилла своими, давая понять, что пора от разговоров переходить к делу. Судя по реакции Уилла, он только этого и ждал: настолько легко он позволяет уложить себя на тёплый ковер, насколько податлив, когда Ганнибал погружает свой язык в его рот, а свои руки — в слегка спутанные лежанием на полу волосы. Всего нескольких касаний хватает, чтобы Уилл начал нетерпеливо изгибаться под ним, мерно, медленно, запрокидывая голову. Желание волнами проходит по его телу, а холод заставляет прижиматься к Ганнибалу всё ближе и ближе, льнуть к нему, наслаждаясь каждым прикосновением. Ганнибал даже думает, что Уилл опять под чем-либо, но ни запах, ни зрачки не выдают ничего, кроме нескольких часов кальяна, но, видимо, Уиллу и этого достаточно. Приятно думать, что Уилл пьян от него, от его запаха и тепла его тела, как сам Ганнибал с каждой минутой пьянеет от Уилла. Интересно, что было решительной, поворотной точкой сегодняшнего вечера? Болезненно-честные откровения Аньес или признание Уилла, что он планирует убийство, причём давно? Будут ли они любить и желать друг друга настолько же сильно, если их главный допинг пропадёт? Ганнибал мог надолго отказывать себе в наслаждении убивать, но даже ради Уилла не мог бы подавить себя полностью, потому что это означало бы стереть своё собственное «я». Он полусидит рядом с лежащим Уиллом и придвигает кальян к ним поближе, потом глубоко вдыхает дым и выпускает его в лицо Уиллу. В ответ уголки губ приподнимаются и вслед за улыбкой появляется язычок — лишь для того, чтобы облизать губы и снова скрыться. Неважно, сделал ли это Уилл нарочно или специально, Ганнибал воспринимает его жест как просьбу, как вызов, и выдыхает пар практически из губ в губы, отстраняясь, как только Уилл тянется для поцелуя. В следующий раз Уилл выдыхает дым вверх, прикрывая глаза и в блаженстве запрокидывая голову. Он смотрится как порочный ангел, впервые вкусивший прелести союза с демоном. Поза, в которой лежит Уилл, так развратна и так девственна одновременно, что Ганнибал склоняется над ним, чтобы искупаться в аромате его дыхания. Ягоды, табак и едва различимый привкус алкоголя. Расстёгивая рубашку на Уилле, Ганнибал замечает, что тот едва заметно сопротивляется. Сначала он принимает эти движения за игривость, но, почувствовав дуновение холодного воздуха, понимает их истинную причину. — Не двигайся и не открывай глаза, — говорит он мягко, и Уилл подчиняется, замирая лёжа на спине с приподнятыми в объятьях руками и блаженной улыбкой на лице. Ни дать ни взять, щенок, которого оторвали от тёплой мамочки. Закрыв окно, Ганнибал направляется в кладовую, чтобы найти там обогреватель и удлинитель. Он быстро протирает его от накопившейся пыли и устанавливает прямо на лоджии, оставляя дверь открытой настолько, чтобы проходил провод. Ему хочется, чтобы лоджия стала их маленькой вселенной, только на них двоих. Проходя гостиную, Ганнибал подумывал прихватить ещё некоторые вещи для развлечений — не остановившись на вкусах Уилла, он приобрёл ещё одну вещичку, которая, по его памяти, доставляла женщинам невероятное удовольствие. Но, бросая взгляд на полусонного и разнеженного Уилла, Ганнибал понимает, что такие вещи — не для этого раза. Для сегодняшнего вечера — только нежность, много-много нежности. Он целует тело Уилла, оголяя его сантиметр за сантиметром, просто касается губами кожи на груди, плечах, животе, бёдрах. Не вылизывая, не засасывая — целуя его подобного настоящей святыне. Уилл для него — священен, он — совершенство, каким-то чудом оказавшееся у Ганнибала в руках. Божество, позволяющее себя касаться, с благодарностью принимающее любые подношения, будь то поцелуи, ласки или объятия. Полностью освободив Уилла от одежды, он тоже целиком раздевается и ложится на него сверху, упираясь грудью в его грудь, бёдрами в его бёдра, а своим членом касаясь его уже твёрдого члена. Уилл игриво-невинно улыбается, глядя прямо в глаза Ганнибала, поглощая его взглядом, вбирая полностью. Плевок на ладонь, и, приподнимаясь на локте, второй рукой Ганнибал обхватывает оба их члена одновременно, делая несколько движений вверх-вниз, размазывая слюну по всей длине. Потом он снова ложится, прижимаясь губами к губам Уилла. Он целует его аккуратно, но глубоко, настолько глубоко, будто бы жаждет поглотить Уилла целиком, сделать его частью себя. Разве он уже не научил его тем же забавам, которые обожает и сам Ганнибал, разве все их приключения в Париже — не игра по одним и тем же правилам? Они так мало знают о времяпровождении друг друга, и в то же время Ганнибал понимает, что в голове Уилла зреет нечто. Возможно, это не Лора и Бернар, и даже не ювелирная лавка, а нечто иное. В последнее время его руки часто пахнут мазутом, а Ганнибал просил его смазать мотоцикл или купить что-то в сервисе достаточно давно. Однажды Уилл расскажет, раскроется ему также, как раскрывается сейчас всем своим телом. Член скользит по члену, и каждое прикосновение приносит массу удовольствия, словно это не петтинг, а самый настоящий секс, хотя кто определяет рамки, в границах которых касания половых органов уже считаются сексом. Ганнибал не просто двигается вместе с Уиллом, Уилл сам продолжает его движения, стараясь ускориться или увеличить амплитуду. Ганнибал пытает его медленной нежностью и неспешностью собственных движений, лёгкими, плавными касаниями языка к языку, скользящими прикосновениями губ. — Кто у нас нетерпеливый мальчик? — спрашивает он наигранно-назидательно. — Какой-то ты слишком бесстыжий для заботливого папочки. Ганнибал не видит улыбки Уилла, но чувствует, как тот зубами кусает его за мочку уха, а потом проникает влажным языком внутрь ушной раковины. Облизывает его, словно большой щенок. Ни одной напряжённой мышцы, Уилл весь — сплошная мягкость, сплошная любовь. Ганнибала заводит то, как Уилл полностью открыт, как отдаётся ему до конца, до последней клеточки своего тела и последней мысли в голове. Говорят, признаниям в постели грош цена, но Ганнибал не может сдержаться, как не мог остановиться, рассказывая Полю историю своей любви. Так и, двигаясь поверх Уилла, он, не умолкая, говорит ему слова — нежные, бессвязные, которые сводятся к: «Люблю тебя» и «Безумно люблю». Иногда он сам не может уловить ход своих мыслей, не способен расслышать собственные слова. Он так желает услышать от Уилла хотя бы что-нибудь в ответ, если не ответное признание, то хотя бы скупое: «Я тоже». — Возьми меня, — шепчет Уилл хрипло. — Ганнибал, возьми меня. В ответ он прижимается сильнее, практически придавливая Уилла своим телом к ковру, но так и не решается на проникновение. Сейчас Ганнибал ловит чистый кайф, неразбавленное удовольствие пьянящей нежности, и он не готов променять это состояние ни на что другое. Близость с Уиллом в данную секунду похожа на близость с женщиной, которая полностью открыта и расслаблена, и, проникая в которую, не чувствуешь ли малейшего сопротивления, только облегающую мягкость и тепло. Когда с каждым движением погружаешься всё сильнее и тонешь в глубинах её тела. Если бы сейчас с Уиллом было бы возможно нечто подобное, Ганнибал не избегал бы проникновения, но зная, что их близость принесёт с собой неминуемые неудобства, какими бы бережными и старательными не были оба любовника, он отказывается от подобного варианта развития событий. Не позволительно разрушать океан нежности между ними хотя бы капелькой дискомфорта. Правой рукой Ганнибал приподнимает Уилла за бедро и забрасывает на себя его ногу, продолжая вжиматься в него бёдрами. Уилл содрогается под ним и только чуть плотнее стискивает пальцами его спину. Не царапает, не хватается, а обнимает — бережно и аккуратно, словно древнюю амфору, которая может разбиться вдребезги от неудачного прикосновения. Уилл охватывает его тремя конечностями из четырёх, полностью поглощая, вбирая в себя, и Ганнибалу невыносимо хочется оказаться внутри Уилла, чтобы тот полностью обнимал его своим телом со всех сторон. Это желание не имеет ничего общего с физическим влечением или сексуальной функцией, куда более — с мечтой раствориться в другом человеке, стать с ним единым целым. Единение — одна из основных функций секса, куда более важная, чем репродуктивная, ведь иначе люди занимались бы этим пару раз за жизнь, а то и вовсе никогда. В то же время физическая близость дарует людям блаженное спасение от чувства собственного одиночества. Сейчас Ганнибал понимает, что самая высокая, самая совершенная цель этого единения тел — выразить через физику те чувства, которые переполняют изнутри. Если они с Уиллом и так являются одним духом, что мешает им стать и единой плотью. Воздух наполнен их горячим дыханием, и ждать дальше просто невозможно. — Когда ты… — шепчет он Уиллу. — Когда ты мне разрешишь. Насколько же Уилл прекрасно чувствует, насколько тонко ловит его настрой. Врождённая ли эмпатия играет роль, или Уилл просто выучил от и до все желания и повадки Ганнибала, но он нажимает на нужные клавиши — ведёт себя именно так, как желал бы того Ганнибал. Когда они кончают, изливаясь теплом друг на друга, их маленький мирок лоджии уже давно погружён во тьму.

***

Ключ поворачивается в замке второй раз, и дверь поддаётся. Решительно не хотелось бы взламывать её сейчас, ведь тогда хозяйка бы удвоила собственную бдительность, и тем более им абсолютно не на руку было бы работать в спешке последнюю ночь. Теперь же у Уилла масса времени, а именно целая неделя впереди, хотя он и планирует справиться за несколько часов. Оглянувшись, нет ли любопытных взглядов в дверных глазках соседних квартир, Уилл снимает обувь, укладывая её в полиэтиленовый пакет, и переступает порог квартиры в одних носках. Как и ожидалось, квартира пуста, но его встречает сиамская кошка — негласное альтер эго хозяйки дома. Кошка практически не издаёт звуков, только настороженно принюхивается к незнакомцу, но потом, приняв гостя за своего, начинает требовательно потираться об его ноги. Уилл ласково, хоть и слегка торопливо, чешет её за ушком, в конце концов, животное не имеет никакого отношения к планируемым интригам. Окна в комнате плотно зашторены, на раскладном столике рядом с кроватью — ноутбук. Для того, чтобы начать им пользоваться, приходится принести роскошный белый пуф, находящийся рядом с трюмо. На подставке для косметики стоит китайская кошечка, подняв вверх правую лапку. В верхней одежде, на стульчике, подходящем для Марии-Антуанетты, и согнутый в три погибели, Уилл чувствует себя ужасно некомфортно. Можно хотя бы снять куртку и сложить её изнаночной стороной наружу. На улице моросит, и Уиллу не хотелось бы оставлять влажные следы. Пароль на ноутбуке поддаётся с восьмой попытки, девичья фамилия матери в интернет-банкинге — с первой. Уилл взял с собой флешку с линуксом и запасной жёсткий диск: всегда можно сделать копию и просто снести пароли в ноль. Но тогда развлекаться ему придётся дома, а так неинтересно, Уиллу нравится нотка таинственности, его забавляет, что не только у Ганнибала есть свои тайны. Кейлоггер тоже оказывается лишним, всё в квартире поддаётся настолько же просто, как и её хозяйка. Как только Уилл углубляется в изучение расчётных счетов и информации об условиях заблаговременного снятия депозита, его настигает звук поворачиваемого в двери ключа. Ну что же, придется её убить, главное — не выдать своего присутствия в самом начале. Он нажимает кнопку выключения на ноутбуке и судорожно оглядывается по сторонам: почему он абсолютно не предусмотрел такой вариант? Куртку и обувь он отправляет под кровать со стороны стенки, а сам, подобно незадачливому любовнику, быстро упаковывается в шкаф-купе. — Киса-киса-кис-кис-киса! — слышит он голос из прихожей, а вслед за ним жалобное мяуканье. Заботливый и чуток сварливый голос принадлежит женщине под шестьдесят, которая просто зашла покормить кошку. Звук слива в унитазе, шум воды на кухне. Сложно представить обстоятельства, при которых пожилая соседка решила бы проинспектировать содержимое платяного шкафа, и Уилл свято надеется, что она не будет этого делать, и что дышит он достаточно тихо, но всё равно прокручивает наихудший вариант развития событий. Убийство невинной женщины абсолютно не входит в его планы, но разве остальные были виноваты? Где он переступил ту грань, ведь, к примеру, кассир, который узнал Ганнибала в супермаркете, тоже не был виноват в чём-либо, даже в презираемой Ганнибалом грубости или бесполезности. Как много ещё трупов впереди, и каков финал, остаётся лишь гадать, но раз стечение обстоятельств подарило ему новую жизнь, в ней Уилл не будет задаваться вопросами, волновавшими прошлого Уилла Грэма. Третий раз за сегодняшний вечер ключ, провернувшись, покидает замочную скважину, и Уилл вздыхает с облегчением. Шум возле двери шкафа вызван поскрёбыванием лап — спасибо, моя хорошая, что не сдала меня прежде. Многие сиамские коты обладают пресквернейшим характером, и Уилл уверен, что кошка выполняет роль этакого теста или фаервола для любовников: приручи мою душу, и тогда овладеешь моим телом. Что ж, пора возвращаться к приручению ноутбука. Деньги со счетов можно вывести практически сразу, и это хорошая новость, поэтому не следует спешить — неизвестно, сколько времени они с Ганнибалом пробудут в Париже, а в их планы не входит преждевременная паника. Осталось отключить смс-уведомление и вернуть язык интерфейса на французский. Уилл не рискует включать свет и осматривает комнату при помощи фонарика, а потом разглаживает рукой промявшийся под ножками табурета ковёр. Квадратики от ножек обнаруживаются не в одном месте, возможно, табурет стоит тут регулярно, и волноваться не нужно. Когда Уилл оказывается на улице, уже почти темно. Дисплей телефона показывает время — он вполне успевает встретить Аньес из бассейна. Уилл набирает сообщение.