Прелюдии

— Все книги исключительно на французском — как будто французы считают поэзию на других языках непозволительным варварством! — Ты смешной, — отвечает Аньес, листая аккуратный томик в светло-коричневой суперобложке. — Если бы в librairie все книги были на китайском, вот что по-настоящему было бы удивительным! Уилл чувствует, что пришло время покидать этот город, и ему хотелось бы что-то на память об Аньес. Прядь волос или нечто подобное это слишком сентиментально, а вот книга — в самый раз. При мысли о трофеях неприятно колет где-то на уровне желудка — так поступают серийные убийцы, чтобы помнить о каждой жертве. Да, именно поэтому книга будет в самый раз. — О, я нашла! — восклицает его спутница. — Смотри, Джек, целая полка, где стихотворения поданы с переводом на английский. Видимо, не ты один хочешь обзавестись поэтическим сувениром. Гийом Аполлинер, Поль Элюар… Уиллу стыдно перед Аньес, даже несмотря на то что Франция не является её родиной. Где-то он, конечно, слышал эти имена, но сопоставить отдельных поэтов с их произведениями не то чтобы трудно, а вообще кажется невыполнимой задачей. Минус в том, что идея пришла к нему мгновенно, спонтанно, когда они проходили книжную лавку, решив сделать крюк по дороге домой. Если бы Уилл планировал это действие заранее, то хотя бы прочёл скудные данные в википедии. Конечно, не стоит забывать, что он живёт с человеком-википедией — и где только Ганнибал хранит все записи в своей голове, там одного дворца явно не хватит, нужно целое поместье. Но вот консультироваться в этом вопросе с Ганнибалом и хотелось-то менее всего. — Первое, что я узнала из Рембо, — начинает Аньес, видимо, решив сгладить смущение Уилла, — был его лозунг, всеми пережёванный: changer la vie, изменить жизнь. Будто для такой банальной формулы нужен поэтический гений. Она смеётся. Уилл приобретает несколько книг, а вежливая и опрятная девушка на кассе с волосами, убранными в высокий хвост, упаковывает их в пакет и протягивает Уиллу терминал, в котором следует ввести пин-код. Во всём её образе есть нечто схожее с Аньес лет на тридцать моложе, Уилла не смущает её возраст, как и свой собственный, и он не знает, хотел бы он вернуться в прошлое и прожить всю жизнь сначала. Наверное, нет, ведь тогда он, по всей вероятности, никогда бы не встретил Ганнибала, и жизнь его к сорока годам была бы полностью пуста. Будто бы в продолжение его мыслей — и как у неё это постоянно получается? — Аньес погружается в воспоминания: — Это был наш с Полем поэт. Да, это правда, что потом я сама читала его стихи, некоторые даже знала наизусть и любила их. Но мы никогда так и не прочли всех его произведений и любили только те, о которых говорили наши знакомые, да и говорили лишь потому, что им в свою очередь их тоже рекомендовали знакомые. — Тебе больно, что очарование ушло, утекло сквозь пальцы? Они уже покинули магазин, а улочка, по которой проходит их путь, преимущественно пуста. Наверное, им обоим было бы комфортнее на лавочке в парке, хотя, с другой стороны, с каждым пройденным шагом они оставляют позади одно воспоминание. — В пору, когда Брижит ещё не было на свете, я часто садилась позади Поля на большой мотоцикл и колесила с ним по всей Франции. С тем временем и с тем мотоциклом сливаются мои воспоминания о Рембо. Когда я в последний раз взяла в руки эти полузабытые стихи, было ощущение, что я листала свой старый дневник, любопытствуя узнать, покажутся ли мне пожелтевшие от времени записи трогательными, смешными, чарующими или не стоящими внимания. Аньес молчит, и Уилл её не торопит: в их распоряжении всё время мира, прошлое и настоящее. Он так боится рассеять атмосферу таинственности между ними, что даже не рискует взглянуть на телефон в ожидании ответной смс от Ганнибала — Уилл написал ему, что задерживается. — Стихи были всё так же прекрасны, — признаётся она наконец, — но кое-что в них поразило меня: они не имели ничего общего с большим мотоциклом, на котором мы когда-то ездили. — Ты вела когда-либо дневники? Перечитывала их? — спрашивает Уилл, просто чтобы поддержать разговор. — Разве что в школе, когда никаких значимых событий со мной не происходило. — Она равнодушно пожимает плечами. — У девочек было много анкет-секретиков, но все они канули в Лету. Во взрослом возрасте любые секреты могут дорогого стоить, и неважно, запись ли это в блокноте от руки или пост в анонимном блоге. Воспоминания накрывают Уилла, потускневшие, стёртые и полузабытые до этого момента, они сейчас поражают собственной ясностью, словно он в эту минуту стоит рядом с Ганнибалом и слушает треск прогорающих бумаг в камине. — Знаешь, перед тем, как мы с Фредериком планировали уехать в прошлый раз, самый первый, мы сжигали все данные, которые после нашего отъезда могли бы нарушить конфиденциальность нашей работы и навредить другим людям. У него была огромная библиотека, и личные записи стояли во втором ряду книг. И вот среди книг, которые он мне передавал, я увидел его записи обо мне. — Дыхание прерывается, он чувствует этот незначительный эпизод во всей полноте реальности, хотя минуло более пяти лет. — На самом деле это грустная история, потому что тогда мы так и не уехали. Но сейчас, когда всё уже наладилось, и прошлое стало историей, я бы многое отдал, чтобы прочесть эти записи: что он подумал, когда впервые меня увидел, как всё начиналось, какое впечатление я производил тогда. Утерянные записи, утерянные времена. — Их можно восстановить? — интересуется Аньес. — Тогда я давил любую сентиментальность в себе, — поясняет Уилл. — И просто выбросил дневники в огонь. — Я бы выбросила в огонь последние лет тридцать своей жизни, — продолжает она. — Но даже если детально расписать ничем друг от друга не отличающиеся дни и потом сжечь написанное, время не вернётся назад. — Ты можешь изменить всё сейчас. — Уилл удивлён твёрдости собственного голоса. — Сорок восемь это не приговор. — Джек, ты моложе, — горько говорит Аньес и опускает голову. — В тридцать восемь я считал, что жизнь уже кончена, и меня не ждёт абсолютно ничего нового. — Ему физически больно вспоминать те времена. Представлять своё теоретическое будущее. Где бы он был, если бы не Ганнибал? — Я преподавал психологию в университете, параллельно вёл некоторые… дела. Я жил на отшибе с семью собаками и единственная женщина из окружения, с которой у нас налаживались хоть какие-то романтические отношения, сбежала сразу после первого поцелуя, утверждая, что в жизни мне не хватает стабильности. Не то чтобы Аньес не знала этого всего, но впервые, пожалуй, Уилл рассказывает эту историю так прямо. Всё происходило будто бы не с ним, с другой версией Уилла. Уилл живёт в мире, в котором он был обречён на смертную казнь, но почему-то выжил, по какой-то дикой загадке природы. — Он помог тебе справиться с этим? — сочувственно спрашивает Аньес. Уилл хмыкает: — «Помог» совершенно неподходящее слово. «Создал заново» — вот правильный термин. Не смотри на его воспитанность и показную мягкость, Фредерик из тех людей, которые абсолютно точно знают, чего хотят. Он хотел для меня только добра, но добра в своём понимании этого слова. Какое-то время я считал его воздействие насилием и не отдавал себе отчёта, что сам долго желал именно этого, а он просто прочёл и воплотил мои тайные желания. Как в «Бойцовском клубе»: он делает то, на что ты сам никогда бы не решился. Уилл понимает, что наговорил лишнего, и что Аньес больно от его слов. Осознаёт, что она точно так же хотела бы открытия, нового мира в свои сорок восемь, но не ты выбираешь любовь, а любовь выбирает тебя. Одновременно с этим приходит понимание, что ему не нужно больше скрывать свою истинную природу и природу Ганнибала от Аньес – даже если она не знает их настоящих имён и полного списка свершённых ими преступлений, всё остальное не подлежит сомнению. Аньес точно знает, что они способны убить её или Поля. Что, если она запросто, обыденным голосом попросит Уилла убить надоевшего ей супруга, обставив его смерть как несчастный случай? Пойдёт ли Уилл у неё на поводу? — Может, в следующей жизни мне повезёт больше, — находится она наконец. — Просто немыслимо, чтобы бог вдохнул в жизнь в один-единственный вид, оставив все остальные планеты прозябать в безысходности. Когда Земля кажется мне слишком уродливой, я фантазирую о других мирах, где не существует отвратительных лиц, а каждый является своим собственным творением. — Оптимист верит, что живёт в лучшем из возможных миров, — продолжает её мысли Уилл. — Пессимист боится, что именно так и есть. — Засыпая, я часто представляю сцену, в которой к нам с Полем приходит гость из другой, далёкой вселенной. Поль показывает ему семейные фотографии и болтает о мелочах, но только я знаю настоящую цель его визита, и именно поэтому сильнее всего хочу остаться с ним наедине. Гость сообщает нам, что мы больше не вернёмся на Землю, а потом спрашивает, хотим мы в следующей жизни быть вместе или предпочли бы не встречаться. — Аньес покусывает губы изнутри, чтобы не выдать, насколько тяжело ей даются слова, но от Уилла ей не скрыть своё состояние. — Я каждый раз знаю, что смалодушничаю, но вчера, засыпая, я нашла в себе силы впервые ответить, что мы бы предпочли никогда не встречаться. Уилл так просто ныряет в воображение Аньес, в её фантазию — и вот уже они с Ганнибалом сидят в гостиной, Ганнибал расставляет блюдца на аккуратном журнальном столике. Незнакомец, учтивый и аккуратный, берёт в руки чашечку кофе и ожидает, когда они начнут задавать вопросы. — Я бы спросил у гостя, неужели мы в прошлых жизнях тоже выбрали провести эту жизнь вместе, и если да, то почему тянули так долго. Мне стало бы интересно, сколько жизней и воплощений подряд тянется это сумасшествие, и почему никто из нас не решился его прервать. — Уилл думает о той стороне их жизни, о которой Аньес только смутно догадывается, и он не знает, как рассказать ей об этом. — Помнишь, там, у ручья, я говорил, что отдал бы всё, чтобы отменить, предотвратить нашу первую встречу? На самом деле требовалось не так много — просто в определённой ситуации сказать «нет» нужному человеку. Но если бы гость заявился к нам прямо сегодня вечером, я знаю, что выбрал бы в следующей жизни, в десяти следующих жизнях. Даже понимая, что каждая встреча принесёт мне достаточно боли, я всё равно бы выбирал быть рядом с ним, в каждом из миров, в каждой возможной вселенной, и никогда не пожелал бы никого другого. Слёзы текут по его щекам, но Уилл не всхлипывает, и даже голос практически не дрожит. Лишь маленькие капельки собираются в уголках глаз, затем стекают по щекам, капают с подбородка. Он готов пожертвовать сотней других жизней, лишь бы обрести одну, собственную, — прошлый Уилл Грэм никогда не поступил бы так. Оборачиваясь к Аньес, он пытается рассмотреть капельки влаги на её лице.

***

— Ты нашёл книги на английском? — интересуется Ганнибал, кивая на принесённый Уиллом пакет. — Это была бы слишком простая подачка мне со стороны гостеприимной Франции, — ухмыляется он в ответ. — Всего лишь французская поэзия, сдобренная переводом на английский; лёгкое напоминание о проведённых в Париже неделях. — Уже месяцах. — Пока Уилл переодевается, Ганнибал выкладывает книги на стол. — Ты всегда можешь попросить меня помочь с выбором. — Знаю я тебя, Ганнибал, — отвечает он, заглядывая через дверной проём. — С тобой бы мы купили не три книги, а целую дюжину, и, наверняка, каждая следующая была бы в два раза более редкая и извращённая, чем предыдущая. — Артюр Рембо? — Ганнибал крутит небольшой томик в руках. — Решил познавать основы мужской любви посредством поэзии? Уилл останавливается у двери, недовольно упираясь руками в бока: — По-твоему, название «Пьяный корабль» хоть немного ассоциируется с этой темой? — Ни капли, — невинно соглашается Ганнибал, разводя руками в стороны. — Я ещё в школе читал «Альбатрос»… Ганнибал вольготно устраивается на диване и отчего-то тихо подхихикивает: — Уилл, я однажды подарю тебе абонемент на википедию. — Тут ещё есть Поль Верлен, — берёт Уилл следующую книгу. — Ещё скажи, что он тоже предпочитал мужчин. От того, как лёгкий румянец самодовольства на щеках Ганнибала сменяется откровенной ухмылкой, Уилл понимает, что, видимо, ошибся он не только в авторстве стихотворения. — Нет, Поль Верлен предпочитал не мужчин, а конкретно Артюра Рембо, да настолько, что бросил молодую беременную жену, укатив с любимым в Лондон, а потом ещё отбыл из-за него же двухгодичное тюремное заключение. Всё настолько трагикомично, что Уилл просто не знает, как реагировать — он как-то абсолютно не ждал подобных откровений от Ганнибала, да и параллель настолько очевидна. Категорически не хочется ворошить прошлое, ведь Уилл и так достаточно выговорился с Аньес. — Скажи ещё, что Шарль Бодлер тоже участвовал с ними в оргиях, и я заявлю, что ты величайший выдумщик всех времён! — Уилл открыто улыбается, пытаясь свести их далеко не безобидный разговор к изначально шутливому тону. — Шарль Бодлер, который, к слову, и является автором «Альбатроса», как раз любил женщин. — Ганнибал говорит назидательным тоном, словно стареющий учитель литературы, отчитывающий двоечника, хоть очки на носу поправляй! — И тоже не всех женщин, а одну конкретную куртизанку — Жанну Дюваль, которая, на протяжении двадцати лет встречаясь с Бодлером, не только не оставляла своё основное ремесло, но ещё и растрачивала состояние возлюбленного на вычурные наряды и содержание других мужчин. Но именно этой любви мир обязан возникновением «Цветов Зла», которые и с перспективы сегодняшнего дня можно назвать шедевральными. Уилл присаживается на диван рядом с Ганнибалом, раскидывая руки по спинке — этакое объятие, которое и не объятие в то же время. Тот поворачивается к нему, и ехидная улыбка расползается по его лицу. — Ладно, я признаю́сь, — говорит Уилл, невинно пожимая плечами. — У меня и без твоей помощи получилось накупить книг каких-то французских извращенцев. Он делает театральную паузу. — Но это не значит, что ты освобождён от обязанности прочесть мне перед сном пару стихотворений на языке оригинала. Уилл знает, что такие приёмы действуют на его возлюбленного безотказно, и ехидство во взгляде Ганнибала смягчается: — Ничего, я же терплю твои обеды. Копируя невинность Уилла, Ганнибал зеркалит его любимый жест, беззаботно приподнимая почти отсутствующие светлые брови. Уилл даже не уверен, обижен ли он по-настоящему или тоже в шутку. Одно совершенно точно — в этот вечер Уилл будет засыпать под мерный успокаивающий голос, согревающий, обволакивающий полностью. Медленные разговоры ни о чём и вечерние чтения — программа, которую они оба любят больше всего. Редко они начинают или оканчивают какую-либо книгу целиком. Чаще всего Ганнибал озвучивает отрывок из книги, которую уже читал, и Уиллу неведомо, чем всё началось или куда в результате придут герои. Но Ганнибал всегда повторяет, что хорошая книга — это та, которую можно открыть на любой странице и получать наслаждение от чтения, как от хорошего вина. — Не злись. — Ганнибал придвигается ближе, так что рука Уилла оказывается у него на плече. — Я, например, доверяю твоим рукам самое ценное — мой мотоцикл, хотя меня постоянно грызут сомнения, что ты ему с кем-то изменяешь. Ах его чёртово обоняние, Уилл постоянно на этом прокалывается, как бы тщательно не отмывал руки. — Я не удивился, когда через несколько дней после приезда в Париж ты нашёл собаку, но то, что ты умудрился ещё где-то устроиться на полставки механиком, меня удивляет куда сильнее. «Ой, я посмотрю, как ты удивишься, когда увидишь, с кем действительно я тебе изменяю». Уилл уже предвкушает лицо Ганнибала, когда покажет ему подарок, отремонтированный своими руками. Перекрашивать автобус в нейтральный цвет определённо не входит в ближайшие планы. — Твой мотоцикл может отомстить и изменить мне, к примеру, с Аньес. Уилл корчит забавную рожицу, прикусывая верхнюю губу. За свою бесстыжую и бесхитростную манипуляцию он получает презрительно сложенные уточкой губы и мощный щелчок по кончику носа.

***

До работы Аньес они доезжают вдвоём, причём, по желанию Ганнибала, Уилл тоже затянут в костюм из кожи. После их договорённости он больше не сопротивляется и не обсуждает предлагаемую ему одежду, только следует указаниям свыше, тем более большинство вещей и вправду на нём сидят как влитые даже без примерки. Благо, его гардероб обходится хотя бы без фрака или чего-то такого же пафосного, но даже в этом случае Уилл не вздумал бы противиться. Кожаные брюки и куртка появились у него, как только Ганнибал приобрёл — ну или украл — мотоцикл. А может, и нашёл свой старый, оставленный в надёжном тайнике. Выглядит он практически как новый, несмотря на свой пробег, и Уилл время от времени проводит техосмотр и обновляет износившиеся детали. А вот сам наряд, несмотря на то что выглядит стильно, постоянно вызывает у него ассоциацию не с байкерами, а с каким-нибудь гей- или бдсм-клубом, о чём он не забывает напоминать Ганнибалу при первой возможности, обещая купить ему в подарок какое-нибудь развратное виниловое бельишко. Для самого Уилла переход к интимной стороне их жизни был чем-то естественным и даже желанным, не вызывающим каких-то внутренних терзаний. Логично, что если живёшь с человеком, которого любишь, рано или поздно вы с ним начнёте заниматься сексом. Ещё более удивительной, чем лёгкость, с которой они перешли к сексу, была лёгкость, с которой они до сих пор отпускают друг с другом различные гейские шуточки. Возможно, сами геи нашли бы их подшучивания абсолютно нетолерантными, но это волнует уже в последнюю очередь. Вопреки привычным сдержанным платьям, Аньес сегодня в обтягивающих джинсах. Она легонько чмокает Уилла в щёчку, умело завязывает на голове бандану, а потом одним уверенным движением запрыгивает на заднее сидение мотоцикла. Ганнибал даже не прощается с ним, они просто срываются с места, и Уилл видит их удаляющиеся фигуры. На минуту в своём воображении он в деталях рисует Аньес, прижимающуюся к широкой спине Ганнибала, как прижимался только что сам Уилл — ничего личного, просто чтобы не упасть. Возникшая картина вызывает сладостный привкус во рту без нотки ревности, и Уилл думает, что не отказался бы посмотреть на их единение в постели. В такой ситуации он представляет себя наблюдателем, а не участником, но внезапная фантазия, которая, по всей вероятности, никогда не воплотится, буквально окрыляет его походку. Уилл совершенно не представляет, куда идти, ведь они ни о чём не договаривались, и поэтому попросту поворачивает к дому. Когда на полдороги рядом с ним притормаживает мотоцикл, Уилл даже пугается, и часть его уже готова дать отпор, но это оказываются всего лишь Аньес с Ганнибалом. Аньес перекидывает ногу через сидение и несколькими движениями разминается, стоя на асфальте. — Чего ты ждёшь, — кивает она Уиллу. — Пост сдал, пост принял. Уилл хочет сказать, что невежливо бросать женщину на полпути, но не сопротивляется. Все мысли покидают его голову, как только он прижимается к Ганнибалу — опять его, опять родному. Уилл так мало признаётся ему в чувствах, он считает, что такие вещи могут поистаскаться, если часто их произносить. В то же время Ганнибал регулярно просто ошарашивает его признаниями, на которые Уиллу сложно что-то ответить. Наверное, точно так же Ганнибал сам реагирует на пошлости, которые Уилл говорит во время секса. Ехать сложно, сейчас час пик, парижане возвращаются с работы. Обычно они с Ганнибалом катаются днём или за городом, где можно разогнаться до достаточной скорости, но сегодня так не получится. Ганнибал, должно быть, отлично знает город, ведь они легко перепрыгивают с одной улицы на другую, из переулка в переулок, и Уилл в абсолютной степени удивлён, когда мотоцикл выныривает прямо возле Триумфальной арки. Арка стоит в центре своеобразной снежинки или паутины из улиц, и даже с картой Уиллу было бы непросто разобраться, в какую сторону идти. Ганнибал везёт их неизвестным проспектом, и вот они притормаживают рядом с идущей Аньес. В необычном наряде и бандане Уилл даже не сразу её узнаёт. Челночный бег известен Уиллу с младшей школы, да и с физподготовки в полицейском колледже. Сегодня, по всей вероятности, они осваивают челночную езду на мотоцикле. — Не будь жадиной, — она игриво толкает Уилла в плечо, будто сбрасывая с мотоцикла, а потом, когда он освобождает ей место, кокетливо подмигивает. Ганнибал даёт ему краткие указания, в каком направлении двигаться, и, несмотря на то что Уилл знает Париж плохо, он надеется не заблудиться. Мотоцикл пропадает из виду, теряясь в потоке машин, но Уиллу почему-то так хорошо этим вечером. Его греет уверенность, что в этом городе, на этих улицах, среди потока машин и прохожих, есть человек, который ему близок, человек, которого он любит. Страшно проговаривать такое слово вслух, словно оно грязное или похабное, но наверное, каждый влюблённый думает, что его чувство уникально в мире и заслуживает какого-то отдельного словосочетания. Через недолгое время они опять меняются, и теперь Уилл оказывается на мотоцикле среди потока машин. На улицах Парижа час пик, и скорости не хватает, поездка ощущается совсем не так, как было за городом на свободной трассе. Тем не менее он рад находиться именно здесь и сейчас. Мотоцикл останавливается на перекрёстке перед светофором, и Ганнибал спрашивает, практически не оборачиваясь: — Ты решил, куда мы направимся дальше? — Булонский лес? — предлагает Уилл. — Он абсолютно не похож на Люксембургский сад, раз уж ты хочешь приобщиться к природе, — иронично продолжает Ганнибал. — Аттракционы, зверинец и сад нужно смотреть днём, а в ночное время в лесу полно маньяков, наркоманов и транспроституток. — Ты боишься маньяков? Или проституток? — Не думал, что скажу тебе нечто подобное, но французская поэзия плохо на тебя влияет. Загорается зелёный свет, и мотоцикл срывается с места. Эта поездка оказывается достаточно короткой, а вот следующая с Аньес — наиболее длительной. Уилл даже думает, что Ганнибал мог обидеться на его вольность и вообще укатить домой или же за город с самой Аньес. Предложение Уилла и вправду нестандартное, и, как верно указал Ганнибал, почерпнуто из историй о парижской богеме. На самом деле, причин могло быть две — убийство и секс. Первое пьянит даже сильнее, но Ганнибал не любит спонтанные, незапланированные убийства, если это может помешать его безопасности, и Уилл тоже не хочет рисковать сверх меры. А вот если говорить про секс, то к этому варианту развития событий он подготовился более чем. Интересно, каковы шансы Ганнибала обнаружить его «тайник» прежде, чем Уилл успеет им воспользоваться? На этот раз Ганнибал приезжает один и сообщает, что отвёз их спутницу домой. Уилл равнодушно кивает, но в момент, когда оказывается за спиной Ганнибала, расплывается довольной улыбкой. Значит, всё-таки согласие. Они следуют по проспекту Шарля де Голля, где старые домики перемежаются с новыми стеклянными постройками, а потом резко сворачивают, проезжая какое-то безымянное кладбище. Когда они въезжают непосредственно в лес, Уилл понимает весь скептицизм Ганнибала. Асфальтированные трассы с рядами припаркованных автомобилей, специальные дорожки для велосипедистов. Мотоцикл тормозит возле невзрачного поворота на грунтовую дорогу, но Ганнибал не паркует его, а катит рядом с собой по удаляющейся тропинке. «Оставлять без присмотра небезопасно, несмотря на то, что мы живём в двадцать первом веке, а не в семнадцатом», — комментирует он свои действия, хоть Уилл понимает, что даже сам Ганнибал пока не знает, куда он их ведёт и где они окажутся в конечном итоге. Неловко бы получилось, если бы в спустившейся темноте они не смогли найти дорогу назад. Останавливаются они на крохотной полянке, окружённой деревьями со всех сторон — максимально удобное место для уединения. Понятно, что ни о каких грядущих преступлениях, кроме нарушения административного правопорядка, речи быть не может, поэтому, пока Ганнибал бережно паркует транспортное средство, Уилл просто выбирает дерево, наиболее соответствующее на его взгляд поставленной цели, и даже приобнимает его немного, чтобы убедиться, что не ошибся. Облокотившись спиной на ствол, Уилл просто звучно расстёгивает замок на ширинке. Делать это не совсем удобно, учитывая, что он пусть в тонких, но кожаных перчатках. Ганнибал понимает посыл сразу, опускаясь коленями на пожелтевшую листву. От первого же прикосновения губ и языка к члену Уилл в блаженстве запрокидывает голову, созерцая почти полностью тёмное небо. В этом месте не видны яркие цвета заката, цвет неба просто меняется со светло-серого на тёмный, видимо, дело всё же в облачности, а не в местности. При всём желании зафиксировать его голову на месте и просто начать насаживать на себя, Уилл сдержанно водит руками по спине Ганнибала — чёрная кожа на чёрной коже, более грубой, защищающей от ветра в дороге. Интересно, почему минет с Ганнибалом ощущается всегда как нечто принципиально иное, чем было с другими партнёрами? Быть может, потому что оральный секс со стороны женщины Уилл всегда подсознательно расценивал как презент, уступку или инвестицию в будущее, в то же время для Ганнибала поглощение является священнодействием. Психоаналитики могут сколько угодно рассказывать об оральной фиксации, откуда она берётся и к чему приводит, но Уилл подсознательно знает, что Ганнибалу сейчас настолько же приятно принимать, как Уиллу — отдаваться. Кажется, что по венам течёт сплошное удовольствие, и хочется насладиться им сполна. Он приподнимает Ганнибала с земли и целует в губы — не засасывает, но погружается в него настолько, чтобы ощутить на его губах свой собственный вкус. «Брезгливости не место в сексе», — именно это своим жестом хочет сказать Уилл. Для себя он решает: всё-таки здорово, что нашёлся человек, с которым можно себя не ограничивать и не думать о будущих укорах. То, что этим партнёром оказался мужчина, как-то даже второстепенно на общем фоне. — Разденься ниже пояса, — говорит Уилл полушёпотом. — Оставь только ботинки. — Ты не боишься, что нас могут застать здесь? — так же тихо отвечает Ганнибал. — Двух озабоченных педиков, трахающихся в лесу? Какое невиданное зрелище! Ганнибал доверяет иронии Уилла и снимает с себя брюки и бельё, в то время как Уилл наблюдает за ним и водит рукой по члену. Он действительно не думал, как они выкрутятся, если их тут найдут, но хотя бы иногда следует рисковать. Уилл просто не способен отказаться сейчас от собственной задумки. — Обопрись руками на дерево, — командует он и отходит, освобождая место для Ганнибала. Тот послушно выполняет его команду, разворачиваясь и упираясь руками в жёсткую кору. При этом Ганнибал всё так же беспрекословно прогибается в позвоночнике и расставляет ноги. «Послушный мальчик», — так и хочется сказать Уиллу, но он вовремя припоминает, что Ганнибал как раз просил обойтись без пошленьких словечек. Приблизившись к нему, Уилл несколько раз шлёпает своим каменно стоящим членом по его ягодицам, а потом застёгивает ширинку и опускается на то же место, где только что стоял сам Ганнибал. Всё-таки отлично, что он раздет полностью и так удобно открыт всем действиям Уилла. И ещё хорошо, что Уилл вовремя отправил его в душ перед прогулкой. Кожаные перчатки ложатся на ягодицы и раздвигают их в стороны, в то время, как язык Уилла погружается в открывшееся ему отверстие. Он проводит языком вверх, вниз и по спирали, и одобрительными сигналами ему служат тихие, приглушённые стоны и всё сильнее раздвигающиеся бёдра. Уиллу всегда нравилось, как кончают женщины от куни — в такие моменты он чувствовал себя победителем, повелителем их тела куда сильнее, чем когда овладевал ими физически. Если бы мужчина мог кончить от римминга, Уилл уверен, что с Ганнибалом сейчас произошло бы именно это. Поднимаясь с коленей, Уилл властно приобнимает его сзади, практически повторяя форму его тела своим, прижимаясь ногами к ногам, грудью — к спине. — Что будешь делать сегодня — бить или унижать? — спрашивает Ганнибал с беззаботностью бывалой проститутки или шпиона, который пытается казаться равнодушным к будущему допросу. — И то, и другое, — всё так же спокойно сообщает Уилл в ответ. — Где в твоём лексиконе слово «ублажать»? — интересуется Ганнибал, и в его интонации звучит нескрываемое ехидство. — Там же, где и в твоём слово «пожалуйста». Ты можешь попросить меня сделать что-то или не делать чего-то, это твоё право. Да, Уилл не забыл ему это невысказанное «пожалуйста», сегодня он определённо планирует добиться куда более показательных результатов, не зря же всё затеял. По логике вещей, стоило всего лишь вставить свой колом стоящий член во влажную дырку уже возбуждённого Ганнибала и попросту оттрахать его на полную мощность, но разве они оба не отвергают самые простые и очевидные пути? — Мне понравится всё, что я получу от тебя. Я люблю тебя, Уилл. Манипуляция, отмечает Уилл. Даже две сразу. Цель первой — смягчить агрессивные желания Уилла собственной мнимой покорностью, цель второй — добиться от Уилла ответного признания. Он знает, как работают подобные механизмы. Они оба знают. Как только Уилл поддастся на уговоры и скажет «Люблю тебя» в ответ, Ганнибал прекратит повторять эти слова, и будет добиваться их от Уилла. Точнее, Уилл уже не сможет остановиться, а Ганнибал каждое ответное признание начнёт продавать на вес золота. Поэтому, пока его признания бесплатны, Уилл желает насладиться ими сполна, как и его покорностью. Уилл снова опускается и ещё несколько минут тщательно его вылизывает. Даже сам для себя он не может пояснить механизм этих действий — почему он желает приносить удовольствие человеку, которому затем будет наносить удар за ударом. Он делает это не для того, чтобы расположить к себе, как поступают многие садисты, и даже не затем, чтобы ускорить возбуждение, потому что член Ганнибала, несмотря на прохладную погоду, стоит так же, как и у самого Уилла. Вероятнее всего, ему просто нравится — вот она настоящая причина. Ему просто нравится видеть Ганнибала выгнувшимся, прогнувшимся для него и расставившим для него ягодицы. Позволяющим тискать и вылизывать себя, видеть себя так близко и детально, в самом откровенном виде, в самой доступной и подходящей для совокупления позе. Подходящей для совокупления и для унижений. Уилл отрывается от него так же внезапно, как и начинает ласки, и достаёт из кармана связку из двух ключей. Одним из них от открывает багажник мотоцикла, другим защёлкивает наручники на запястьях Ганнибала, крепко прижимая его к стволу. Уилл идеально подгадал с диаметром — Ганнибал максимально плотно прижат к дереву, обнимая его, дёргаться практически некуда, разве что пытаться лезть наверх. — Я могу оставить ключи в твоих руках, чтобы ты мог открыть наручники, когда пожелаешь, — спокойно сообщает Уилл. Это игра против правил, но в его планы не входит, чтобы подопечный начал паниковать. — С тобой я предпочитаю не жульничать, — отвечает Ганнибал. Пусть он не подаёт виду, но Уилл знает, что тот благодарен за подобное предложение. Он прячет связку ключей обратно в карман. Хорошо, что Ганнибал не проверял, что скрывается под его привычными вещами в левом багажнике. Видимо, знал, что к мотоциклу не имел доступа никто чужой, ведь Ганнибал внимательно следит за собственными вещами и окружающими его людьми. А спрятаны там всего лишь наручники, пара плетей и ещё кое-что, от чего немного стыдно даже самому Уиллу. Но раз уж он угрожал, было бы неразумно отказываться от такой возможности. Первый удар флоггером по оттопыренному заду лёгкий, слегка задевающий кожу. Уилл почти слышит комментарии Ганнибала на тему того, что с ремнём и то всё было гораздо серьёзнее. «О нет, не расслабляйся, красавчик!» Всё же, как он красив — зрелое, ухоженное тело, острый профиль, приятная на ощупь задница. Уилл никогда не был знатоком мужских задниц, но эта ему определённо по вкусу. Ещё больше она придётся ему по вкусу, когда вся будет в багрово-красных следах. Едва заметно дёргаться Ганнибал начинает на четвёртом или пятом десятке — Уилл не считает удары, ему важно добиться необходимого эффекта, а не побить какие-то рекорды. Удары не сильные, поэтому он понимает, что Ганнибал и в этом его послушался и позволил себе не отстраняться, а полностью доверять действиям Уилла. — Спасибо, что доверился мне, — говорит он, прижимаясь грудью к Ганнибалу и параллельно впечатывая его в дерево. — Даже не представляешь, насколько ты охуительно красив с красной оттопыренной задницей. Это явно не тот комплимент, который Ганнибал желает услышать, поэтому, если бы не спускающийся вечер, Уилл точно бы заметил почти невидимый румянец на его щеках. Он обожает смущать свою каннибальскую принцессу и упиваться этим смущением. Ещё дюжина или даже две — и он видит, как Ганнибал начинает непроизвольно сжиматься, даже увиливать, хоть деваться ему абсолютно некуда. В этом и есть весь смак созданной ситуации — пока Ганнибал упирается в ствол дерева грудью, защищённой кожаной курткой, ему приходится подставлять ягодицы под удары Уилла, как только он пытается выгнуться вперёд, то касается нежной кожей грубой древесной коры. Ситуация безысходная, и Уилл ожидает, что же выдумает Ганнибал и когда сдастся на милость победителя. Сначала он подгибает одну ногу и отталкивается от дерева коленом. Такая позиция позволяет подставлять под удары только одну половину тела, а значит, через какое-то время приходится менять позу. — Так быстро, — комментирует его непослушание Уилл, и это действует куда эффективнее стандартного «Не дёргайся». Удары следуют один за другим, на этот раз Уилл не стесняется ни силы замаха, ни скорости, с которой наносит их. Уже совсем темно, сколько минуло времени с начала действа — полчаса, час, больше? Наконец он слышит то, чего так долго ждал. Притуплённый стон. — Уилл… Он останавливается сразу же, будто его собственное имя — лучшее стоп-слово. — Ты что-то хотел сказать? — спрашивает Уилл с наигранной вежливостью, перекладывая ручку флоггера из перчатки в перчатку. — Можно мне хотя бы не прижиматься к дереву? — спрашивает Ганнибал наконец, выгадав наименьшее из возможных требований. — Ты можешь попросить меня об этом. Вот теперь ехидство скользит в голосе Уилла со сладкими садистскими интонациями. — Пожалуйста, Уилл, — говорит его жертва после достаточно длинного молчания. — Можешь… — Я не могу снять наручники, Ганнибал. — Трудно говорить спокойно, когда власть и возбуждение опьяняют, дурманят, кружат голову. — Но я могу уменьшить твой дискомфорт. Открывая багажник, он кладёт в него флоггер, и достаёт заказанные в том же магазине шортики. Те самые, которые он столько раз грозился подарить Ганнибалу после покупки пары кожаных костюмов. Точнее, шортиками можно назвать их с большой натяжкой, спереди они отлично прикрывают мужское достоинство, а в то же время попу оставляют целиком доступной для любых посягательств любопытных рук и не менее любопытных членов. Когда он приближается к Ганнибалу, яркое возбуждение уже спало у них обоих, но даже в таком состоянии Ганнибал красив и желанен. Уилл берёт в перчатку его полувозбуждённый член, перекатывает между пальцами яйца, потом прикрывает это всё кожаной тканью, защёлкивая ремни на бёдрах. Таким образом он может беспрепятственно прижиматься к дереву, не рискуя пораниться о грубую кору, а в то же время зад полностью открыт для дальнейших манипуляций Уилла. — Даже представить не можешь, насколько ты великолепен. — Уилл улыбается, наблюдая за очередной волной смущения. — Вряд ли ты когда-либо позволишь сделать это снова, поэтому каждый раз, мастурбируя в душе, я буду прокручивать в голове картины сегодняшнего вечера. Следующая на очереди — плеть. Семь кожаных хвостов действуют куда серьёзнее, чем масса мелких, плюс сила от удара сконцентрировано передаётся в узелки на концах. Ганнибал не позволяет себе повышать громкость стонов, и лишь по судорожным волнам, проходящим по его телу, Уилл понимает, насколько ему больно. Он не дожидается даже двенадцатого удара, чтобы открыть наручники и снова защёлкнуть вокруг колёсного диска мотоцикла. Оказавшись на земле, Ганнибал даже не думает сопротивляться и послушно опускается в коленно-локтевую. Уилл знает, что выдержки у него хватило бы надолго, но тем не менее хочется, чтобы комплекс действий привёл всё же к желанной разрядке, а не просто к нервному и физическому истощению. Как-никак, именно Ганнибалу придётся везти их обоих домой, ведь спать в лесу, пусть и таком историческом, явно в их планы не входило. Такая развратная поза словно призывает Уилла воспользоваться открытой возможностью прямо сейчас, овладеть им, таким показательно слабым, прикованным к мотоциклу, в этих вызывающе-пошлых шортиках. Вместо этого все семь кожаных хвостов опять прохаживаются по раскрасневшимся ягодицам. Удары по внутренней стороне бёдер – самые болезненные, и каждый сопровождается громким протяжным вдохом. Уилл надеется, что он нигде не содрал кожу, потому что и без этого сидеть на мотоцикле Ганнибалу будет непросто. Ещё через дюжину ударов и дюжину мелких, до невозможности возбуждающих подрагиваний желание всё-таки берёт верх, и, раздвигая израненные половинки, Уилл пару раз смачно плюёт на сжавшееся отверствие. Средний палец левой руки он вгоняет сразу на полную длину — благодаря слюне, чёрная кожа погружается в мягкое тело без лишнего сопротивления. Правой же рукой он забирается в шортики и сжимает налившиеся спермой яйца. — Ты кончишь, только если попросишь меня. Уилл думает, что будет добиваться своего непростительно долго, как в прошлый раз, но сегодня он точно не собирается давать Ганнибалу возможность кончить. Пусть и едет домой с тяжёлыми до боли яйцами и разодранной задницей, раз такой гордый. К его удивлению, тот сдаётся практически сразу — наверное, после первого «пожалуйста» сказать второе не составляет особого труда. — Пожалуйста, — говорит он хриплым голосом. Таким невообразимым томно-развратным срывающимся голосом. — Уилл, пожалуйста, можешь избивать меня хоть до рассвета, можешь хоть отыметь концом этой чёртовой плётки, только, пожалуйста, дай мне кончить. — Обожаю, когда ты послушный, — шепчет Уилл, а вслед за тем сильно прикусывает ушную раковину. До губ не дотянуться, как бы не хотелось. Он дрочит Ганнибалу простыми резкими движениями, и полустоящий член поднимается почти мгновенно. Уилл не решается добавить ещё один палец — не уверен, что сможет сделать это, не причинив действительного вреда, поэтому просто двигает внутри его тела на усмотрение собственной фантазии, вперёд-назад и по спирали. От последнего движения его измученная аппетитная игрушка воет почти в голос, и Уилл повторяет ещё несколько раз. Какое блаженство — видеть его полностью открытым, податливым, желающим Уилла, и только его одного. Сперма забрызгивает чёрную кожу и мятые листья. — Я не забуду тебе этого, Уилл, — первое, что он говорит после оргазма.