try to fight it

Кагеяма просыпается из-за бьющего в глаза света и странного шума, не характерного для его квартиры в раннее утро. Ох, подождите-ка. Вчерашний вечер собрался осколками, постепенно соединяясь в одну картину. Когда они с Хинатой доехали до участка, то затеяли спор, не имеющий смысла: сортировка бумаг на скорость. А идею подкинул, кажется, Тсукишима. Стол — не лучшее место для сна, только если на него не лечь, но, альтернативы у Кагеямы просто не было. Спина адски ноет, наказывая за лень и собственную недальновидность, а след от рукава на щеке, кажется, не планирует сходить ближайшее время. Разглядывая своё отражение в стеклянной дверце шкафа, Тобио делает вывод, что выглядит он не совсем презентабельно: пиджак со смятыми рукавами оказался лучшей частью его внешнего вида. Повернув голову, Кагеяма замечает Хинату, который поступил куда умнее него. Голова покоилась на свернутой в рулон куртке, а сам Шоё вполне себе удобно расположился, откинув на ночь спинку кресла. Кагеяма тихо завидует, но поделать ничего не может — сам виноват. Чтобы разогнуться, он тратит как минимум две минуты, чтобы найти в себе силы встать — того больше, но тело всё-таки послушно тащится в коридор, где стоит автомат с напитками. В такие моменты он действительно жалеет, что принципиально не пьёт кофе, ограничиваясь чаем и молоком во всех его видах. Чай горчит на языке и даже не бодрит, но Кагеяма продолжает пить — опять-таки только из принципа. Да и жаль потраченных денег. Он стоит, опираясь рукой о высокий круглый столик на одной ножке, минут десять, просто рассматривая висящую на стене картину, и размышляет, что стоило бы подольше поспать. Когда чай заканчивается, а Кагеяма уже готовится выбросить стаканчик в мусорку, из кабинета выползает, в прямом смысле этого слова, Хината. И не скажешь сразу, кто из них спал в удобном кресле, а кто — скрючившись в три погибели. — Доброе утро, — тянет он, прислонившись головой к прохладной поверхности автомата. Кофе Хината тоже не пьёт, особой любовью к чаю не отличается, а сок в их местных автоматах не продается, поэтому Шоё с неохотой проталкивает монетку и жмёт пальцем по кнопке, чтобы получить горячий чай. — Не сказал бы, — хмурится Кагеяма, но сильно не дерзит — настроение не то. — Спалось хреново, — жалуется коллега и Тобио цокает языком: ну да, куда ему. Шоё тянется рукой за стаканчиком, но обжигается и с шипением дует на руку. Тобио считает, что это карма. — Не то слово, — цедит он сквозь зубы. Снова хочется пить, а помимо этого — убивать. Они возвращаются в кабинет и возятся до самого начала рабочего дня, которое по стандарту начинается только в девять утра. Пришедший раньше всех Дайчи удивляется, но приветственно кивает, попутно отмечая красным маркером день в календаре: день, когда эти двое появились на рабочем месте вовремя, вместе и не пытаясь ударить друг друга по лицу. Суга награждает их не менее удивленным взглядом, но зато хвалит и говорит, что безмерно гордится их успехами и даже готов дать им серьёзное дело, но потом ловит хмурый взгляд Дайчи. К десяти часам участок оживает и Кагеяма отмечает, что заметил совершенно новую сторону, казалось, до каждого уголка изученного места. Тишина, атмосфера звенящего стекла и удивительная пустота, какую не прочувствуешь даже в полночь. Тобио чувствует себя хранителем секрета, хотя находился в помещении далеко не один.

***

Дайчи считает, что комплексы, однажды плотно засевшие в голове, оттуда не вытравить. Второе дело подряд доводит его до состояния, когда не хочется абсолютно ничего: только тишины, покоя и отсутствия трупов. Осознание собственной никчемности съедает его заживо, не брезгуя костями и уставшим мозгом. Он почти кричит на Сугу во время очередного приступа, благо, Кагеяма и Хината благополучно слиняли копаться в архивных бумагах, но вовремя затыкает себе рот. Правда вот Сугавара Коуши никогда не оставлял ничего незамеченным. — Я не могу отправить тебя домой, но могу дать это, — он протягивает Дайчи зеленоватую коробку с таблетками успокоительного, — И, если ты сейчас не выпьешь, я напишу начальству донос с просьбой отстранить тебя от работы. — Ну вот почему ты всегда бросаешься в крайности? — Савамура все-таки запивает таблетку, покрытую оболочкой, водой. Он не рассчитывает, что какое-то лекарство принесет ему желанное облегчение, но, по крайней мере, избавит от надзора Суги на некоторое время. — На тебя смотреть больно, — отвечает Коуши, совершенно серьёзно глядя в глаза. В такие моменты Дайчи всегда становилось неуютно, но сейчас, почему-то, совершенно наплевать, — Отдай дело в главный офис. Оно же как-то связано с убийством Матсукавы. — Суга… — Вот только не надо так утробно произносить мою фамилию, — Сугавара складывает руки на груди и смотрит на Дайчи совершенно серьёзно, — Я знаю все твои приёмчики. Савамура не придумывает ничего лучше, чем вздохнуть и отвернуться от Коуши, предварительно послав ему осуждающий взгляд. Порой этот парень становился совершенно невыносимым, хотя его и в повседневной жизни не назовешь покладистым. Заботливым — да, внимательным — безусловно, но до безукоризненного послушания дело еще не доходило и вряд ли дойдёт в этой жизни. Они знают друг друга почти десять лет и за это время выучили друг друга вдоль, поперёк и по диагонали. Разве что во внутренностях не копались, но всё может быть, при условии, что в какой-нибудь из дней они не разругаются в пух и прах. Дайчи искренне надеется, что этого не случится. Он притёрся к Суге слишком сильно, что даже умудрился врасти в него и обнять корнями, чтобы тот никогда не ушёл. Печальный опыт раздельного существования явно дал понять, что, однажды встретившись с Сугаварой Коуши, никогда с ним больше не расстанешься. Это было сразу после окончания ими академии. Полные надежд, мечтаний и всего, что на уровне и выше, они стремились покорить едва различимые с их уровня высоты, но на разных вершинах. Это и без прочих объяснений подразумевало под собой скорое разделение их общего пути: Дайчи съехал с общей квартиры первым, стараясь не оглядываться назад. Вершины достичь не получилось — да и Савамура осознал свои возможности раньше, чем его мечтания развеялись легким туманом. Участок в Шибуе встретил его оживленностью, странными, но опытными людьми, и Сугой. Дайчи был счастлив. Счастлив и чувствовал себя полным дураком. Суга смотрел на него с неприкрытым страхом и боялся подойти к Дайчи ближе, чем на полметра, пока Савамура не толкнул его в дальнюю архивную комнату, чтобы высказать всё, что думал об их общей глупости. Сейчас все забылось, затерлось, Дайчи снова чувствует под рукой твёрдое плечо и не боится засыпать по ночам. Но что-то снова постепенно сводит его с ума. И Савамура не уверен, что это вина одного лишь дела, которое он не собирался отдавать. Если он сейчас передаст материалы в чужие, пиши пропало. А пока он имеет копию предыдущего, да ещё и сведения о нынешнем в единственном экземпляре, он ещё способен заставить удачу повернуться к нему лицом. — Дайчи, ради Бога, послушай меня, — просит Коуши и Дайчи просто не находит в себе сил, чтобы отказать. — Я очень внимательно тебя слушаю. Сугавара резко выдыхает и кладёт свои ладони на напряженные плечи Дайчи. — Сходим куда-нибудь вечером? И не смей говорить, что ты занят. Я лично позвоню Ойкаве и выскажу все свои догадки, — он сильно сжимает пальцы и по позвоночнику Дайчи пробегает приятная дрожь. Савамура кладёт свою ладонь поверх чужой и держит до тех пор, пока пальцы под ней не начинают согреваться. Дайчи чувствует, как расслабляется. — И когда это я тебе отказывал, а? — спрашивает Дайчи, прищурив глаза и откинув голову. Суга выглядит перевернутым, но от этого не менее красивым. — Первый год академии? Да-да, в моих тогдашних мыслях ты жестоко обошёлся со мной, — Сугавара прикрывает глаза и прикладывает ладонь к области сердца. Видимо, тогда он изрядно переживал. — Никогда бы не подумал, что буду извиняться за проделки твоей фантазии. — Эй! Я тогда, между прочим, закончил свой недельный запас успокоительных! — Ну и дурак, — хмыкает Дайчи и крутится вместе с креслом, чтобы оказаться лицом к лицу с Сугой. Утыкается лицом ему в живот и шумно дышит, обнимая руками за талию. Но длится мнимое спокойствие недолго: в дверь стучат и Дайчи едва силится оторваться от Коуши, чтобы оповестить, что можно войти. Тсукишима кланяется и кладёт на стол перед Дайчи зеленую папку с бумагами, на которых, как удаётся различить Савамуре, напечатано что-то по их делу. — Мне удалось договориться с одним психологом, чтобы тот провёл профилирование убийцы по делу Матсукавы, — спокойно говорит Тсукишима, хотя Дайчи готов поспорить, что что-то в нём изменилось с последней их встречи вчера вечером, — Весьма любопытные заключения, Дайчи-сан. Советую Вам немедленно прочитать. Савамура кивает, от всей души благодарит Тсукишиму и обещает замолвить словечко за него у главы их участка. Этот парень действительно радует Дайчи: спустя всего неделю после начала их практики, он показал неплохие результаты и именно он предложил начать прямое сотрудничество с квалифицированными психологами для профилирования, а не рассчитывать исключительно на свои силы.

***

Ойкаве не нравится сидеть на одном месте, не делая при этом абсолютно ничего, но положение обязывает: сегодня они разоблачают крупного чиновника, кандидата в мэры Токио. Начальник Ойкавы — Мизогучи — носился по отделу словно заводной, проверяя готовность каждого из них — в команде их было всего пятеро — из-за чего на языке Тоору теплела очередная колкость. Но он промолчал: рабочее место ему куда дороже собственного эго. Сейчас он послушно греет диван в приёмной этого самого важного чиновника, выполняя работу исключительно элемента декора — на случай, если опытные ребята не смогут справиться со всем, в чем Тоору очень сильно сомневается. За несколько месяцев работы в этом элитном отделе он только и делал, что перекладывал одни и те же бумаги с места на место, изредка выезжая по мелким поручениям. Ему всё это откровенно надоело: кто бы мог подумать, что работа в полиции может быть такой скучной? Невольно Ойкаве вспоминаются дни в участке на Шибуе: бесконечный поток транспорта, толпы в коридорах, толпы в кабинетах, толпы на улице, ощущение бесперебойно двигающейся жизни. Тоору не привык ностальгировать, но сейчас, почему-то, этого хочется больше всего. На ум приходит день, когда ему самому ножом задели спину, а Ивайзуми — прострелили плечо. Тогда они брали подпольный бордель, даже не хостесс-клуб, где все цивильно и в рамках дозволенного приличия, а самый настоящий бордель с кучей нагих женщин, неприятных мужчин и грязных денег. Они сидели у двери в подвал, где эта цитадель порока располагалась, и тихо смеялись друг на другом, бледные от потери крови. Тогда Ойкава чувствовал себя таким идиотом, но его мысли тогда были до странного легкие и воздушные, что даже сейчас, вспоминая их, ему хочется попросить кого-нибудь снова воткнуть ему нож в бок. Тоору едва слышно усмехается, проводя рукой по шраму под рубашкой. Рубец остался, да еще какой — полоснуло хоть и не глубоко, но длина была приличная, в то время как у Ивайзуми остался лишь небольшой, круглый, немного выпуклый след. Вспоминая это, Ойкава чувствует, как умирает от вселенской тоски, сидя вот так в приемной на шестом этаже какого-то высотного здания. Он не стал даже запоминать район — надо оно ему? Всё равно отвезут в главный офис, а оттуда уже можно спокойно добраться до дома на метро. В кабинете кто-то суетится и Тоору понимает — началось. Он лениво потягивается, встаёт с места и просит всех людей в очереди сохранять спокойствие и оставаться на своих местах в случае чего-то, не входящего в план действий. Люди удивляются, но буквально через несколько секунд их лица озаряются пониманием. Через минут десять дверь в кабинет открывается и кандидата, уже бывшего, уводят под руки. Ойкава семенит следом, придерживаясь безопасного расстояния, заламывает за спину руки и морально готовится к тому, что будет происходить внизу. Он всегда удивлялся, почему журналисты умудряются работать лучше полиции, хотя, это далеко не их прерогатива. Как акулы пера узнали об этой операции? Никаких мыслей. Даже утечка информации исключается: они лично проверяли каждый раз, когда у входной двери их ждали журналисты с камерами наготове. Сейчас у Тоору очень важная миссия: отгонять их, словно назойливых мух, от несчастного, которого Ойкаве было почти жаль. Кандидат в мэры, чиновник, почти любимец народа и такой провал. До служебного автомобиля они добираются почти благополучно: Тоору всего один раз просит какого-то писаку отойти с дороги, в остальных же случаях они расступались сами. Уже внутри он позволяет себе вздохнуть, хотя, никакой уж слишком энергозатратной работы он не делал и особо не напрягался, но хочется уж сделать вид, что и он вполне себе постарался. Пока они едут к офису, чиновник что-то бубнит себе под нос. Где-то на десятой минуте этого причитания Ойкава начинает прислушиваться, но потом понимает — стандартный набор. Жалуется на других, ищет виноватых, оправдывается. Тоору хочет было продолжить свои размышления, как вдруг слух цепляется за знакомую фамилию. «Матсукава» Ойкава оборачивается, чтобы быть лицом к задержанному и выпаливает первое, что приходит на ум. — Вы знали господина Матсукаву Хисаши? Мужчина смотрит на него круглыми глазами, немного зависая, а потом начинает активно кивать. — Мы с ним были партнерами. Партнерами по… — проговаривает он и Ойкава прикладывает палец к губам, прося быть тише. Мужчина снижает тон и теперь его едва слышит даже Тоору, — по одному делу. — Какому? Мужчина сглатывает, Тоору видит каплю пота на его виске. Очевидно — нервничает, может даже передумать что-либо говорить, но Ойкава надеется, что этого не произойдёт. — Я скажу вам. Но вы выполните одну мою просьбу. «Ну началось, » — мелькает в голове Тоору и он обдумывает это несколько секунд, прежде чем утвердительно кивнуть. Вытащить из-за решетки он его все равно не сможет, так что вряд ли задание окажется невыполнимым. — Окей. Но в пределах разумного. Мужчина кивает, нервно облизывает губы и тянется руками, насколько позволяют наручники, к обуви и достает, очевидно — из одной из туфель, сложенный в несколько раз лист бумаги. — Передайте это, пожалуйста. Адрес написан, — он протягивает бумажку Ойкаве через решетку. Тоору сжимает её в кулаке, прежде чем убрать во внутренний карман пиджака. Мизогучи начинает шевелиться и Ойкава стремительно отворачивается. Начальник водит взглядом по салону, после чего посылает Тоору предупредительный взгляд, мол, следи за ним. Ойкава кивает, салютует правой рукой и дожидается, пока начальство отвернется, прежде чем вернуться лицом к прутьям решетки. — Я передам. Говорите, о каком деле вы вели речь. — Это страшно, парень. Действительно страшно, — он смотрит Ойкаве в глаза и тот видит, что они скорее напоминают стеклянные глаза дорогих кукол, чем человеческие, — Мы перешли грань, за которую не заступают даже самые жестокие ублюдки преступного мира. Мы торговали людьми.