Урок

В изнеможении утыкаюсь щекой в утоптанную, нагретую за день землю. Руки дрожат от напряжения, а сердце бьется так, что кажется готово выскочить из груди испуганной птахой. Пот струится по лбу, свисает мутной каплей с носа, а волосы, мокрыми сосульками, прилипли ко лбу и лезут в глаза. Хрипло дышу, вздувая фонтанчики пыли, широко раскрыв рот. Перевернувшись на спину, стерев пот и прилипшие песчинки со лба, смотрю на начавшее темнеть небо. Солнце почти скрылось за кромку леса и вечерняя прохлада приятно холодит, разгоряченное после тренировки, тело. Подняться сил не осталось и в голову приходит предательская мысль — а что если заночевать прямо здесь, на утоптанной сотнями ног плацу. Просто закрыть глаза и отключиться. Хотя, помыться мне бы не помешало — вездесущая пыль уже скрипит на зубах, да и пот подсыхая, неприятно стягивает кожу. Вот только сил уже не осталось. — Опять ты… — Прямо перед лицом возникают сапоги командира. Морщусь недовольно, вот ведь, я даже не услышал как он подошел. Бодро вскочить не получается, тело утомленное тяжелой тренировкой, не сразу повинуется моей воле. Громко пыхчу и неуклюже корячась, переворачиваюсь сперва на четвереньки. Командир протягивает ладонь, предлагая поддержку. Секунду колеблюсь, глядя на нее, но все же принимаю помощь и, опираясь на твердую руку, поднимаюсь на ноги. «Завтра мышцы отыграются за сегодняшнее издевательство» — голову посещает тоскливая мысль. «Но кого это волнует? Зато возможно сегодня отрублюсь без сновидений». Вытянувшись в струнку, приветствую своего командира. Он печально оглядывает меня с ног до головы. — И что ты делаешь? — Следую вашим советам, командир. Вы заметили, что моя физическая подготовка оставляет желать лучшего, — запястьем стираю пот со лба и судя по осуждающему взгляду, лишь сильнее размазываю грязь по лицу. Он тяжело вздыхает, отводя взгляд. — Ронин… — медлит он. Руки по привычке шарят по карманам, в поисках любимой трубки, — как долго это будет продолжаться? Пожимаю плечами, отводя взгляд и не зная, что ответить. Как объяснить ему, что пока я погружен в дневные заботы и тяготы учебы — я дышу? Но ночью… Стоит голове коснуться подушки, прикрыть веки в надежде заснуть, как передо мной встает ее образ. Светящиеся глаза, наполненные любовью и нежностью, мягкие пряди волос, отливающие на солнце рыжиной. Она смеется, тянет ко мне свои ласковые ладони и льнет всем телом, обнимая. Сердце заходится испуганной птахой, потому что, стоит лишь открыть глаза — ее рядом нет. И не будет никогда! Моей Тары. Всегда будет Королева Тара и этикет, непробиваемой стеной между нами. Мне остается лишь скрежетать зубами всю ночь, лежа на узкой койке и уткнувшись в подушку, сдерживая злой рык безнадежности, в попытке не разбудить товарищей. Потому что до утра заснуть не получится, прогнать видение тоже. Выходит, для меня единственный шанс на существование — измотаться за день так, чтобы едва хватило сил доползти до койки. Как сегодня. Тогда есть вариант провалиться в темное пустое небытие до самого утра. Командир отличный учитель. Кажется, он знает все на свете! Мы слушаем его истории с открытыми ртами. Только он умеет так преподнести историю противостояния болотников и лифманов, что хочется смеяться и плакать одновременно. Он знает где и в какой момент находятся дозорные отряды и может спрогнозировать обстановку на границе на несколько дней или даже месяцев вперед. Он помнит имена всех своих учеников, даже тех, у кого волосы уже серебрятся мудростью. Он выдающийся стратег и отличный товарищ, даже нам — молодняку. Его любят и ценят. И я, сколь не сильны были мои противоречивые чувства к нему, не могу не признавать этого. Но он слишком стар! Что он может знать о любви? Поэтому просто молчу, опуская голову ниже и ковыряя пыль носком сапога. — Ты неважно выглядишь, — замечает командир, наконец-то найдя свою трубку и закусывая мундштук губами. Вот только нравоучений мне сейчас не хватало! Чувствую, как начинаю заводиться, — я могу идти? Молчит, снова задумчиво разглядывая меня, — да, конечно… Развернувшись, делаю несколько шагов по направлению к казарме, но внезапно останавливаюсь и решительно поворачиваюсь лицом к командиру. Слова срываются с языка сами, — командир… прошу перевести меня в дозорные отряды на границу черного леса. Это шанс. Вырваться и сбежать. От себя, от нее, от бессонных ночей и нескончаемых дум… Эта мысль давно не давала покоя, но я все не решался озвучить ее вслух. Сейчас, когда вымотавшийся и злой — вырвалось само. И я рад этому. А вот командир, похоже нет. Выражение его лица меняется. Только что задумчивое и спокойное, на секунду исказилось удивлением и кажется даже разочарованием, а глаза зло сверкнули. — Та-а-ак… — зажав в кулаке, так и не раскуренную трубку, тянет зловеще. Оглядывает с ног до головы пронзительным взглядом, — зайди ко мне через полчаса, поговорим. Салютую и спешу на ручей ополоснуться. Похоже он разозлился. Но может выгорит? Ему же лучше — не буду постоянно маячить перед глазами. Я же вижу, что мое присутствие его нервирует, будто он никак не может решить, что со мною делать. Он сердится на меня, особенно в последнее время. Это очевидно! Впрочем, это взаимно. После праздника полной луны меня колотит нервная дрожь от одного его вида. Поэтому всеми силами стараюсь пореже пересекаться с ним. Особенно, вот так, наедине. «Тары больше нет!», «Ваши отношения остались в прошлом!», «Вы не можете быть вместе!» — не могу простить ему этих слов! Как он мог? Схватить за шкирку, как кутенка и потыкать мордой в грязь. Будто я тупой и не понимаю какая пропасть теперь между нами. Но что мне делать, если она не ушла? Она все также радостно улыбается при встрече. Тянет свои узкие изящные ладони, чтобы прикоснуться, обнять… Значит меня можно окунуть в грязь, а королеву расстраивать нельзя! Не стоит объяснять ей ее королевские обязанности. Не стоит говорить, что любить простого лифмана противоречит королевской стати. Королева должна улыбаться! Королева должна быть счастлива! Ей — можно! Надо просто тихо ждать, когда данный ей дар, захватит ее целиком и она изменится. Сама поймет что к чему. Должно пройти время. Мне — нельзя! Надо стать камнем. Только охранять, только беречь. Не дышать, не прикасаться, не смотреть, не любить… Мычу мучительно, стискивая зубы. Но как, скажите? Как вытерпеть, когда при встрече она кладет руки на плечи и целует нежно. А после заглядывает весело в глаза, улыбаясь призывно? Как не разорваться сердцем, когда она, встав на цыпочки, шепчет нежно на ухо — «любимый», обдавая ароматом лесных трав, от которых голова кругом, и смеется, ведя за собой, крепко ухватив за ладонь? Ее смех проходит дрожью по всему телу, до самых пят и выходит жарким румянцем на щеках. Оглядывается, смотрит своими медовыми глазами в которых отражены все тайны, сокровища и блаженство мира. А золотые искры сияют столь обещающе, и отражают столько любви, столько нежности, что можно затопить весь лес. Сердце колотится в ушах, ноги подгибаются и я тону в ее взгляде. Меня накрывает с головой, тащит за ней, словно весенним паводком, сметая все запреты, все «нельзя», кружит в предвкушении счастья, волочит по самому дну благоразумия. И я уже не вижу ничего вокруг. Но всегда рядом оказывается Корвин. Он словно следит за мной. Оценивает, окидывая своим холодным проницательным взглядом, сложив скрещенные руки на груди. Его высокая крепкая фигура, подобна ледяной скале о которую я разбиваюсь в кровь снова и снова. И я скриплю зубами, рвусь сердцем, выгребая из этого потока, физически цепляюсь руками за ветки, траву, цветы, отстаю, хрипло дыша и опуская глаза. Из последних сил пытаясь найти в душе отсветы слов: долг, присяга, надо. А Тара, опьяненная своей любовью, своей новой силой, не замечает ничего вокруг. Она не видит того, что я не могу пойти следом, что связан по рукам и ногам: долгом, приказом, глупыми играми старых лифманов. Нельзя любить королеву! Она принадлежит лесу! Ее любят все! Весь лес поклоняется ей. Всем можно — тебе нельзя! Больно. Ох, Тара, как же больно без тебя!

***

За печальными мыслями, не заметил, как добрался до ручья. Рысцой сбегаю с пологового берега и не задерживаясь, прямо в одежде, ныряю в темные прохладные воды запруды. Заодно и фуфайка сполоснется от пота и пыли. Заныриваю, как можно глубже, наслаждаясь свежестью ночного ручья. Здесь мы купались с Тарой — приходит предательская мысль. А потом, лежа на берегу, прямо на гигантском листе лопуха, нежились под мягкими лучами утреннего солнца, слушая весёлый звон ручья. А я, осторожно, стараясь чтобы она не заметила, нежно зарывался носом в ее волосы, вдыхая пряный аромат свежих утренних трав. Такой аромат стоит, когда солнце, едва показавшись над горизонтом, своими золотыми лучами сушит промокшие от росы травы, играя зайчиками в сверкающих драгоценными каменьями каплях, оставшихся на стеблях и листьях. Полевые цветы просыпаясь, раскрывают омытые бутоны и каждая травинка, в истоме удовольствия, начинает источать свой, присущий только ей, аромат. Каждый цветок считает своим долгом вплести свой запах в общую песню луга: скромная ромашка, медовые донники, колокольчики, горькая полынь, тысячелистник, тимофеевка, головокружительный аромат земляники… И как у нее это получалось? Не знаю. Но я всегда мог узнать ее из тысячи с закрытыми глазами, лишь втянув носом воздух. Перед внутренним взором встает лицо Тары, румянец алеющий на щеках, густые, слипшиеся после долгого купания ресницы, прикрывающие нежный взор ореховых глаз, мокрая прядь волос прилипшая к щеке, нежная бархатистая, темная от летнего загара, кожа, которой так приятно касаться, ощущая тепло ее тела. Губы томно приоткрывающиеся навстречу моим… Выныриваю, чуть не захлебнувшись речной водой. Откашливаясь и шумно втягивая прохладный ночной воздух, ругаюсь сам на себя, выходя из ручья. — Дурак! Замечтался! Так и утонуть не долго… Кажется меня снова ожидает бессонная ночь. И никакая тренировка не способна излечить от этой болезни. Тара, как же научиться жить без тебя? Тяжело вздыхаю — вместо того, чтобы подготовиться к встрече с командиром и найти неоспоримые аргументы, опять страдаю ерундой. Надо торопиться, командир не любит ждать.

***

Перед тем, как зайти к командиру, недолго поколебавшись, все же заскакиваю в казарму переодеться. Здраво решив, если я иду к нему с просьбой, то должен хотя бы прилично выглядеть. Замерев на секунду перед его дверью и глубоко вздохнув, решительно стучусь, — можно? — Заходи, — мгновенно раздается с той стороны двери. Несмотря на высокую организацию нашего командира, рабочая обстановка в его кабинете создаёт впечатление лёгкого хаоса. Полки вдоль стен ломятся под тяжестью разнообразных предметов. Помимо свитков, книг, карт и макетов, можно разглядеть крылья стрекоз, чешуйки бабочек и жуков, элементы вооружения лифманов и поганцев и прочих непонятных предметов, разгадать предназначение которых, не удается с первого взгляда. И даже сухой птичий череп на верхней полке зловеще подглядывает за посетителями пустой глазницей. На свободных от полок стенах, шипами чертополоха приколоты разнообразные чертежи и схемы, но центральное место на стене занимает карта нашего леса, где стрелочками и кружочками отмечены места стычек с поганцами, а темной полосой отмечена граница черного леса. То место, куда я так стремлюсь сбежать. С потаенным завистливым вздохом обвожу взглядом кабинет — вот бы рассмотреть все поближе. К сожалению, в этот кабинет я попадал только для получения выволочек и выговоров, что никогда не способствовало изучению диковинок. Лишь сегодня я здесь с личной просьбой, вот только разглядывать хранящиеся здесь сокровища все равно нет времени. Командир, сидя за столом, единственным оплотом порядка и строгости в этой комнате, выжидающе смотрит на меня. Жестом предлагает сесть на стул, стоящий возле его стола и хмурит лоб, ожидая продолжения. Послушно сажусь. Несколько минут мы молчим оба: он пристально разглядывая меня. Я также внимательно изучаю пол. — Так ты просишься в темный лес? — устало спрашивает Корвин, прерывая затянувшуюся паузу и откидываясь на жёсткую спинку стула. — Да, командир! — браво выпрямляю спину, всем видом показывая свои решительность и рвение. — И ты считаешь, что узнал все, что необходимо знать лифману о поганцах? — Я готов, командир! Командир поморщившись, отворачивается от меня, будто уже увидел все что хотел. Встает и тщательно вымеряет кабинет шагами, задумчиво пройдясь от стола до окна и обратно. Снова молча рассматривает меня и внезапно взрывается. — Дурак! Самовлюбленный, эгоистичный щенок! — его кулак с силой ударяет по крякнувшему в испуге столу. От неожиданности вздрагиваю, с интересом уставившись на него. — Жить не хочешь? Увяз в страданиях, как муха в смоле! Сопляк! — от злости на его скулах ходят желвпки. — Запрещаю даже думать об этом! Чувствую, как щеки вспыхивают жаром, и вся злость, нежно хранимая в душе, выплескивается наружу. Вскакиваю, роняя стул. — Да наплевать мне на вас! Достали своими приказами: — иди туда! Делай это! Думай то! Не люби! Не смотри! Дай присягу! Сиди! Лежи! Уйду из отряда! Сам пойду! Думаете, удержать сможете? — споткнувшись об упавший стул, едва не падаю и этого завожусь ещё сильнее. Злобно ошвырнув его ногой, шагаю к выходу. Он настигает меня уже возле двери и хватает за грудки, с силой впечатывает в стену. — Молчать! — жарко дышит в щеку, — Щенок, да ты хоть знаешь, как тебе повезло? — шепчет зло, задыхаясь от едва сдерживаемых эмоций, — ты можешь видеть ее каждый день, любоваться ее улыбкой, слышать ее смех! Ты знаешь, что она жива, что здорова! Ты… — скрипнув зубами, отталкивает меня. Отходит к открытому окну, глядя в ночное небо. Руки у старика трясутся. Поганец тебя забери! Вот это я влип! Досадно морщусь. Вот я дурак! Как мог забыть! Около года назад у Корвина умерла жена. Командующий тяжело переживает свою потерю. Но сказанного не воротишь, а извиняться… нет уж, увольте. С мрачной решимостью жду продолжения. Корвин поворачивается со спокойным видом, вроде и не он только что орал на меня. — Все равно уйдешь? — уточняет, устало потирая лицо ладонями. Упрямо киваю головой. Отходит, присаживаясь прямо на край стола, бесцельно вороша какие-то бумаги. — Хорошо, — неожиданно легко соглашается. Не могу поверить своим ушам. — Но… докажи что готов. — Спасибо, командир! — сияю, не веря в свою удачу. — Оставь свое спасибо при себе. — Он досадливо морщится. — Завтра отдыхай. Даю тебе освобождение от занятий. Значит послезавтра, на утренней тренировке покажешь свои навыки. Тебя это устроит? — Конечно, командир! Я не подведу! — моему восторгу нет предела. Он не разделяет моей радости и лишь задумчиво буравит тяжёлым взглядом, — но знай, сможешь победить — будь по твоему; нет — пеняй на себя. Жалеть не буду, вправлю тебе мозги. — Предупреждает он строго. — Слушаюсь, командир! — так же радостно соглашаюсь. — Я могу идти? — Шагай, — машет рукой, теряя ко мне всякий интерес и отвернувшись, начинает прибирать свитки на своем столе. Вылетаю из кабинета, едва сдерживая победный вопль. Сердце бешено стучит в груди, неужели отпустит? Неужели вырвусь отсюда? Наконец-то! По дороге в казарму прохладный воздух немного остудил пылающие щеки. Успокоившись, вспоминаю его трясущиеся руки и тоскливый взгляд. Нехорошо получилось. Тем лучше, быстрее уеду — быстрее забудется. Я больше не буду мозолить ему глаза. А что будет дальше, разберусь по ходу дела. Главное свалить подальше отсюда. В своем успехе я не сомневаюсь ни капли. Командир крут! Это вне сомнений! Но он старик, да к тому же, хромает. Ну, не может такого на самом деле быть, что он накостыляет мне! Конечно, с его опытом не поспоришь. И возможно, у него в запасе есть парочка хитрых приемов, но я молод и крепок. Я просто измотаю его. Все мое свободное время проходит в изнурительных тренировках, в бестолковой попытке забыться. Разве может старик победить? Конечно нет! Я то парень не промах! Про командующего конечно ходит множество баек. Говорят, он не раз спасал королеве жизнь, а все его тело покрыто шрамами, полученными в многочисленных схватках с поганцами. Сам он любит травить байки о былых подвигах, рассказывая лимфманам сказочные истории, от которых от восторга перехватывает дыхание и рот открывается сам по себе. Жаль, что о себе он рассказывать не любит и редко фигурирует в собственных историях. Я даже буду скучать, по ворчливому порой, старику. Ладно, поживем увидим! Возможно, впервые за очень долгое время растягиваюсь на своей койке со спокойной душой.

***

В назначенный день, едва солнце показало золотую горбушку над горизонтом, я уже слоняюсь по тренировочной площадке в ожидании экзамена. Для любого лифмана это место - особое. Место где мы изо дня в день оттачиваем свое воинское искусство. Здесь мы лупим друг друга деревянными мечами и мечами настоящими разрубаем на кусочки чучела поганцев из сушеной травы, густо утыкаем стрелами цветные мишени и охаживаем друг друга шестами, щедро разукрашивая тела синяками. Разминаюсь нетерпеливо, разогревая и растягивая мышцы. Не могу сдержать радостного возбуждения — моя судьба решится здесь и сейчас! Командир точен, как всегда. Подходит, привычной хромающей походкой, ровно к началу урока и не глядя на меня, раздает указания ребятам. С нетерпением жду своей очереди. Наконец-то закончив, подходит ко мне и поздоровавшись кивком головы, интересуется, — размялся? — Я готов! — киваю головой, чувствуя, как от волнения, похолодели кончики пальцев. — Чем ты хочешь удивить меня? — на лице командира не читается даже тень его обычной улыбки. — Мне все равно. Я владею любым типом оружия. — Ну что ж, калечить я тебя не собираюсь, — задумчиво размышляет вслух, — поэтому клинки отпадают. Что скажешь по поводу шеста? Опять киваю, зло поджав губы и сердито сжимая кулаки. Он шутит? Калечить он меня не хочет! Давно себя в зеркало видел, старик? Его слова неожиданно задевают. Слишком легкомысленно он относится к моей подготовке. Отходим подальше от тренирующихся, вставая лицом к лицу. Старик стоит со шестом расслабленно, как на прогулке. Словно не грозное оружие в его руке, а обычный посох, трость. Он даже не пытается принять боевую стойку. В отличие от него, я встаю по всем правилам: ноги на ширине плеч, одна немного вперед, чуть боком к противнику, плотно зажав шест в потеющей от волнения ладони.

***

Честно говоря, такого я не ожидал! Еле перевожу дух, пот заливает глаз. А Корвин даже не запыхался! Куда делась его прихрамывающая походка? Он легко скользит вокруг, раздавая тычки и замечания, учит меня жизни. Пытаясь достать его, мой шест постоянно попадает по пустому месту, вздымая фонтанчики пыли там, где секунду назад, да нет же — мгновение, стоял генерал. Я же, в свою очередь, постоянно получаю довольно ощутимые затрещины: в живот, в спину, по ногам. Вокруг нас уже собираются наиболее любопытствующие, наблюдая за небывалым зрелищем, как командир методично лупит своего ученика. Некоторые, видимо особенно зрелищные удары, встречаются шумными выкриками и даже аплодисментами. Жаль, мне не оценить этого сейчас. — Ну, что ж, пора заканчивать, — говорит Корвин, недовольно поглядывая на собравшихся учеников. Упрямо качаю головой, локтем стирая со лба пот. — Помни, ты напросился сам. И это твой урок, который я вынужден тебе преподать.— он вздыхает тяжело, будто этот факт его безусловно огорчает. Удар — парирую, но следующий, даже не успеваю отследить. Шест, звонко рассекая воздух, бьет по скуле. Отлетаю в сторону, не задумываясь, на автомате перекатываюсь, следуя вбитым на усердных тренировках навыкам, снова вскакивая на ноги. Боль — липкая, горячая, пульсирующая. Касаюсь пальцами щеки — кровь? Гибкий конец мгновенно рассек кожу, хотя удар был настолько мимолётным, что я не успел среагировать. Глупо смотрю на испачканную ладонь, а после поднимаю удивленный взгляд на старика. Запоздало приходит страх. Сейчас… всерьез. Как в настоящем бою. Удары, в одно мгновение, из неприятных, но в тоже время, неопасных тычков, превратились в жесткие, вышибающие дух и рассекающие кожу. Пригнувшись, крепче сжимаю шест, чувствуя по спине предательский холодок. Отбиваю следующий замах, но тут же получив сильный тычок в живот, сгибаюсь, хватая воздух открытым ртом. — Щенок, — презрительно бросает командир, — ты хоть вспомни, чему я тебя учил. Дыши: вдох — выдох, — взмахом руки задает ритм, — в настоящем бою это, возможно, спасет твою неразумную жизнь. Ярость поднимается душной волной. Перед глазами темнеет, в ушах стучит кровь. — Ненавижу… — Замахнувшись шестом, как обыкновенной дубиной, бездумно бросаюсь на своего мучителя, и тут же кувыркаюсь через голову в пыль. — В схватке нельзя поддаваться гневу, — спокойно комментирует Корвин. Наступает на горло концом шеста и слегка надавливает, мешая вздохнуть. — Сдаешься? — Нет, — хриплю я, одной рукой сражаясь с палкой, но не выпуская собственный шест из другой. — Упрямый! — отходя в сторону, бросает командир. — Из тебя мог бы выйти толк. Жаль, дури много. Уже все забыли про урок и веселье и стоя широким кругом, молча глазеют на наш поединок, открыв рты. Куда делся наш мягкий в общении, всеми любимый и уважаемый командир? Сейчас перед нами совершенно другой лифман — собранный, спокойный… и жестокий. Такого Коровина мы не видели никогда! Мы привыкли считать его немного чудаком. Над ним привыкли посмеиваться беззлобно. Но в тоже время, нет более надёжного наставника. К нему всегда можно подойди с любой проблемой. Он выслушает, поругает, если есть за что, но сделает невозможное чтобы помочь. И пожалуй, таким его не видели ни разу! В силу возраста, он не участвует в тренировочных боях. Он только учит! Показывает элементы боя, заставляет повторять движения тысячи раз, контролирует правильную постановку тела. Да, много всего ещё, но сражение - ни разу! Может поэтому я был столь легкомыслен. С сегодняшнего дня, думаю, мнение о нем поменяется у всех. Уж у меня то точно. — Вставай, — тычет шестом в ногу, — поганцы не будут ждать пока ты отдохнешь. Скрипя зубами и покачиваясь, занимаю боевую позицию. — Ноги шире, это придаст тебе устойчивости, — объясняет командир по привычке, не упуская возможности обучить учеников на реальной схватке. Хотя назвать это реальной схваткой язык не поворачивается. Ощущаю себя полным дураком. Я ведь вправду думал, что смогу соперничать с наставником! Сжимаю крепче зубы, скрипнув налипшей пылью. Все равно не сдамся! Да, дурак. Да, просчитался, был слишком самоуверен и глуп, но уступить в этом споре не могу. Со злостью ловлю взгляд учителя, он отвечает прямым взглядом, только в его взгляде спокойствие и уверенность. Качает головой, — сдавайся и останешься цел. Это не угроза, это факт. Теперь то я это понимаю. Он действительно может с легкостью размазать меня по площадке и, судя по изменившейся манере боя, он готов это сделать. Может в назидание другим, а скорее желая отомстить моей самоуверенности. Снова качусь в пыли, размазывая кровь по лицу. Ученики начинают взволнованно перешептываться. Теперь уж ни у кого не осталось сомнений, что это не просто урок. Упрямо встаю, вытирая кровь смешанную с потом и грязью рукавом. — Ронин, — Корвин подходит ближе. Он говорит тихо и в его голосе снова можно уловить прежнюю заботу, — в жизни бывают моменты, когда необходимо отступить. Послушай старика, сдавайся. Я ведь ни разу не ударил его! Просто не сумел! Командир движется так быстро, что порой невозможно заметить движение его шеста, отследить какой удар он нанесет в следующий момент. Получаю сильный удар по боку, и кажется, слышу треск ребра, и тут же, не успев упасть, с размаху по скуле и завершающий сверху, по хребту. Лежу, пытаясь ухватить непослушный воздух окровавленными губами, пуская кровавые пузыри. Над головой, меж лениво покачивающихся ветками, просвет летнего, безмятежного неба. Лучи солнца теряются в густой листве, играя с тенью, слепят узорчатыми пятнами света. Прекрасную картину, темной тенью, загораживает фигура генерала. Он внимательно смотрит на меня. Нагибается ближе, что-то говорит мне, но я уже не слышу, медленно проваливаясь в беспамятство. Еще чувствую, как меня подхватывают под руки друзья и тащат в лечебницу, что-то жарко обсуждая на ходу.

***

В лечебнице меня навестили все. Никогда еще я не был столь популярен. Приходили ребята из отряда, шумно обсуждая нашу дуэль, расспрашивая о подробностях и причинах. Обсуждать произошедшее у меня нет не малейшего желания. Намазанный душистой мазью и забинтованный где только можно я упорно отмалчивался. На второй день зашел командир. Бросив на меня быстрый взгляд, прошел к травнику Галусу, о чем-то поговорил с ним и ушел, не глядя в мою сторону. Я молча страдал, лежа в постели. Не из-за боли, хотя она причиняла массу неудобств. Командир, как и обещал, вышибал из меня дурь усердно. Стыд обжигал сильнее боли в избитом теле, и от этого я не находил себе места. Имея возможность поразмышлять о его словах, я вынужден был признать правоту генерала. Тара рядом, Тара жива. Смог бы я просто дышать, если бы с ней что-то случилось? Смог бы жить тогда? Страшно такое представить. Приходится признать неприятную истину — я эгоист, думающий только о себе и своих душевных терзаниях. На третий день, не выдержав мучений, поздним вечером я сбежал. Дождался, когда лекарь, пожелав мне приятного отдыха и фальшиво напевая что-то под нос, отправился домой. Тогда, хромая и придерживая саднящие ребра, подпирая стенку коридора, пробрался к кабинету командира. Возле самого входа нерешительно остановился, не осмеливаясь войти. Генерал вышел сам. Вероятно собираясь пойти спать. Увидев мою перекошенную фигуру, остановился, нахмурившись. Знакомым жестом пригласил войти. Там, кусая разбитые губы и глядя в его спокойное лицо, пытаюсь подобрать нужные слова, — Корвин, мне жаль, что я… так вел себя… — признание даётся тяжело, но чувствую, что должен сказать это. Склоняю голову, — я проиграл… и готов понести наказание. Он смотрит внимательно, — кажется я не ошибся в тебе, сынок. — Корвин, могу я попросить вас? — Хочешь отправиться в темный лес? — глубокие морщины прорезают лоб, делая его похожим на кору древа знаний. — Научите меня сражаться. Он тихо смеется и морщинки разбегаются, прячась в уголках глаз, а лицо чудесным образом выглядит моложе, — а чем, по твоему, я занимаюсь все это время? Вы же не слушаете, балбесы! — Я буду, клянусь! — Тогда живо в лазарет! У тебя постельный режим, как минимум неделю. А потом что-нибудь придумаем, — обещает он.