Ama e cambia il mondo

— Знаешь, — Юри поправил очки, смущенно смотря в пол. Японец неловко улыбался. — Я, когда… когда увидел тебя, совсем не думал о том, что когда-нибудь мы просто подружимся! — Кацуки поднимает взгляд вперед и чуть сжимает свой локоть второй рукой. — А теперь я чувствую, что хочу не только… Не только заботиться о тебе, — неловко это произносить, ведь такие слова Кацуки ранее говорил лишь раз в жизни и то, сие прошло крайне неудачно! А сейчас. Лишь взгляд зеленых глаз может все разрушить! — В общем… Я… — Кацудон, ты там утопиться решил?! — грубо рявкнул Юра, стуча в дверь. Кацуки встрепенулся, подобно птичке и прижал к груди мобильник, откуда на него смотрел Юра — ну, его фото. Парень репетировал эту речь уже сорок минут, так как сегодня намерен произнести их. Хотя, это достаточно сложно: сегодня тридцать первое декабря, до Нового года почти что четырнадцать часов, а у них ничего не готово! — Нет! Я. я сейчас! — показательно включив воду, и умывшись, Юри все же вышел. Он не знал, что Плисецкий в выходной так рано проснется. Под укоризненный взгляд, японец нервно прошел в кухню, где уже закипала картошка да яйца. Парень вычитал рецепт какого-то «Московского салата», мол, его готовить на Новый год принято. Юра вроде был не против такого, так что Кацуки решил хоть чем-то украсить их «стол». Все, что у русских было принято, для Кацуки казалось немного странным, но кажется, Юра ощущал себя вполне комфортно. А значит, пить шампанское с горелой бумагой как минимум не больно. Ну, несварение, все дела… Впрочем, он занимал свой мозг разной чепухой для того, чтобы оттенить этот момент. Кацуки медленно нарезал овощи, в салат, пока Юра чистил яйца; они вместе смешивали все подряд, добавляя заправочный майонезный соус; резали колбасу, сыр, какие-то огурцы; зажарили даже пару курочек, так, чтобы на «два-три дня» точно хватило. Кто же в Новый год захочет работать даже в кухне?! Никто! Да и дедушку придется чем-то кормить — тот не сможет приехать к ним в гости, — Юра был очень расстроен сим фактом! — на тридцать первое, но будет вечером следующего дня. Так что… кормить даже просто гостя всякими «дошиками» не комильфо. И признаться, Юри совсем не боялся живого знакомства с Николаем Николаевичем. Японцу даже как-то удалось поздороваться с ним по телефону, и кое-как по-русски сказать, что «Юра идет к телефону». Пока Кацуки живет здесь, он выучил достаточно слов, чтобы хотя бы отвечать на звонки — дома он был всяко разно чаще, чем занятой Плисецкий. — Кацудон, — Юра подмел пол и выпрямился, хмыкая. — В полночь все равно Путин говорить будет… давай лучше сходим погулять? А? — Плисецкий считал этот «ритуал» поздравления президента ничем иным, как навязанной «традицией», ибо крутят же по всем каналам! — Там елка, салюты всякие… — Плисецкий всегда очень смущается, когда о чем-то просит Юри, что не связано с бытом. Провести время вместе — самое смутительное, о чем может просить парень! Ведь этот япошка такой приятный, такой вот уютный, и Юра просто не хочет терять это теплое чувство внутри, что трепетно разливается по всему телу даже просто от осознания того, что эта Котлета здесь, рядом, и уходить пока не собирается. — М? А, да, давай, — воровато оглянувшись, Юри закивал, улыбаясь. — Я читал в новостях, у вас, что на площади будет бомбить салют. Это красиво, и я бы посмотрел… — Салют?.. — Плисецкий распахнул глаза, поджав губы. — Э… ну… можно, — стыдно признаться, конечно, но эти огромные городские салюты его очень пугают. Они огромные, очень. и кажется, что эти искры у тебя над головой буквально в сантиметре тухнут! — Да, можно, — более уверенно проговорил парень, сжимая веник. — Ты что, боишься салютов? — Кацуки вытер насухо руки о полотенце, подавив легкую нежную улыбку. Тигренок такой весь едкий, ядовитый какой-то, а салютов боится. Впрочем, в детстве Юко-сан тоже очень их боялась, и как хороший друг, парнишка всегда обнимал ее крепко-крепко, чтобы та не боялась. — Не беспокойся, я буду с тобой, — японец потянулся к Юре, обнимая это светловолосое чудо. От него очень приятно пахло даже сейчас, когда после банных процедур прошло порядка двух часов. Кацуки удивленно вскинул брови, когда парень лишь качнул головой в его сторону, мягко пристроив затылок на груди брюнета. Юри не хотел замечать, именно не хотел, эти все знаки внимания от парня. Даже где-то детские, но приятные провокации — намеренно забыть шапку, перчатки, намеренно проспать, чтобы Кацуки обратил на него внимание — это все было таким милым сердцу японца, что тот не хотел сие принимать. От страха ли? — Я тебе глаза выцарапаю, если кинешь меня, — фраза звучала немного странно, но Юра правда не хотел бы остаться на бомбящей площади один. Это мало того, что страшно, так еще и дико стремно: такие люди, как «чуть-чуть» подвыпившие бывают не только в количестве одной штуки. — Пусти, Котлетка, — Плисецкий неохотно скидывает со своего плеча руки парня, отправляясь за зеленым совком.

***

— Перчатки взял? — Кацуки заматывается в шарф, глядя на паренька. Юра показательно берет в руки перчатки и кладет их в свой рюкзак, а потом делает почти тоже самое, но с шапкой: Кацуки просто выхватил предмет, стоило Юре ее туда засунуть. — Нет, тигренок, шапка — на голову. — японец натягивает тому на голову черную простую шапку, вызывая негодующий хмык. — Заботливый, — фыркает Юра, проверяя ключи от квартиры. Попрощавшись со своей кошечкой, парни вскоре вышли на улицу. Юри поглядывал то под ноги, то на Юру, что тоже шел рядом и молчал. Это молчание было не очень нагнетающим — Кацуки думал о своем, Плисецкий — о своем, и они оба друг другу не мешали. На часах — почти одиннадцать, а на площади туча народу. Парень взял японца за локоть, мотивируя сие тем, что не хочет потерять Кацуки, — ну, что, алые щеки он объяснил покусавшим его морозом, — на что Юри спорить как-то не стал. Ощущалась легкая ложь в словах Плисецкого, но Юри было просто приятно, даже думать о том, что ему просто такое показалось. Из-за своей неуверенности, он совсем не хочет признать то, что способен кому-то понравиться. Кацуки находил Юру прекрасным во всем — он красив, он талантлив, он изящен; его тело настолько гибко и упруго, что парень может выполнить даже сложнейший балетный элемент, его уверенность в себе порою просто зашкаливает, но без нее тот бы вряд ли брал такие вершины в свои года. Изумрудного цвета глаза были настолько необычно-прекрасны для Кацуки, что было даже стыдно в них всматриваться, хотя порою это желание просто одолевало! — Юри, — тихо позвав японца, Плисецкий чуть отошел от площади. — Там эти, коробки ставят… сейчас запускать будут, минут через двадцать! — около сорока минут они просто гуляли. Молча. Вокруг была целая какофония звуков, музыка, какие-то аниматоры издавали «хоу-хоу» на мотив Санты Клауса. Хохот и громкие голоса людей оттеняли мысли Кацуки, но и одновременно создавали легкий ареал отстранения, заставляя лишь наблюдать. — Не бойся, — Кацуки обнял его за плечо, поджимая губы: он ощущает, как Юрио обнимает его за пояс, в ответ. — Я с тобой. Давай пойдем к автомату с кофе? — слишком резко переведя тему, несколько нервный Юри стал искать взглядом автомат с кофе. Под скептичный хмык русского, они оба направились на поиски этого предмета, так и не отцепившись друг от друга. Капюшон на голове Юры мог бы помочь ему остаться не узнанным, если бы не порою громкие ругательства в адрес людей с хлопушками. Взяв по чашечке кофе не в автомате, а в каком-то киоске, они примостились у скамьи. Отсюда будет виден салют, и они находятся достаточно далековато от его эпицентра. — Юри, — Плисецкий немного отстранился, и мягко взял японца за руку. Парень легко сжал его ладонь, стараясь не смотреть на брюнета — щеки заливает румянец, нос и вовсе перестает течь: так уж все пересохло, как и во рту. Кофе становится почти безвкусным от нарастающего волнения. — Иногда мне кажется, что я совсем не хочу, чтобы ты уезжал, — момент отъезда очень скор: третьего января, ночью. Юри что приехал в темень, так также и уедет. Правда, теперь провожать его будут не совсем родные. — Я так привык к тебе, — Плисецкий отпил кофе, ощущая, как желудок скрутило. Кажется, так и ощущается напряжение?.. — Я тоже не хочу, — тихо признается Кацуки в ответ, но не сразу: такое признание парня его очень поразило, удивило и одновременно обрадовало. Несмотря на то, что с Виктором у них хорошие отношения, очень, видятся они редко, так как Никифоров предпочитает компанию своего любовника. Но Юри даже как-то не расстроен: Кристоф не такой плохой, а Юрио и вовсе… Совсем не то, что Кацуки себе представлял! — Но я бы соврал, если бы сказал, что меня там не ждут, — родители конечно привыкли к тому, что их дитя нет дома. Отъезды, сборы — явление было частым, так что тоска их съедает как-то молчаливо-смиренно. Кацуки потоптался на месте, чуть сжав ладошку Юрио в своей. Он заметил, как блондин качнул вверх головой, но видимо, глаза поднять не решился. — В Новый год… — неловко начал Кацуки, уже давно осушив стаканчик с кофе. — Я бы хотел подарить тебе кое-что особенное, — парень нервничает и волнуется. Юрио поворачивается к нему лицом и скидывает капюшон, чтобы лучше видеть говорящего. Алые щечки, покрасневшие от вечных прикусов губы — сколько же несказанного хранится в этой блондинистой голове, что он вечно заставляет себя таким образом молчать?.. Кацуки встряхнул головой — он никогда не видел Юру таким уязвимым, ведь даже в такой интимной «массажной» сцене тот был красив, и даже уверен в себе, что позволял себя так касаться! А сейчас… Совсем не так. — Что-то, что я не смогу поставить на полку? — блондин ощущает крепкие руки Кацуки на своих плечах: порою, тот так сжимает их, что Юрио невольно хотелось его укусить. Слишком сильно. — Да, Юри? — Плисецкий совсем было разочаровался в таком милом и наивном японце. Он же видел, как Юри замечает его внимание, как старается будто игнорировать желание блондина быть поближе!.. Они дарили друг другу достаточно странные подарки, вместе ходили по магазинам, даже вместе покупали кресло! Словно настоящая пара!.. Плисецкий был очень этим смущен, но показал это лишь дома, и то, алыми щечками. Ведь на вопросы Кацуки всегда был один ответ: «замерз». Хотя, сейчас Русская фея оттаивает по-настоящему. — Да, — Юри поджал губы и чуть поправил очки, что немного съехали. Ощущение тонких рук Плисецкого на своих боках были такими странными, но очень приятными. Кажется, тот понимает, к чему хочет склонить свою речь Юри, и это с одной стороны еще больше отталкивает не очень уверенного в своем решении японца, но и откровенно влюбленно смущает. Ведь так приятно, когда реагирует такой же нежностью, кою ты кому-то подарил? — Это нельзя будет поставить на полку, — Кацуки облизнулся и чуть поддался вперед. Стаканчик Юры, что тот поставил по своей же глупости, отчего-то, на снег, тут же разлился, окрашивая его в темно-коричневый цвет — Юри неудачно его задел, едва не замочив обувь «русского панка». — Я хочу подарить тебе… Нет, не так, — Юри запрокинул голову назад, выдыхая. — Юра, — твердо произнес японец, нахмурив брови. Кажется, это помогало быть немного увереннее. -…люблю тебя, — тихонько так, но уже не выдержав, первым произнес Плисецкий, опуская голову и вжимая ее в плечи. Он никому прежде не говорил этого. Никому, кто не семья. — Я люблю тебя, Юри, — Юрио сжимает Кацуки в своих руках, всхлипнув. Он никогда не был сентиментальным, но градус нервов, смущения, и желания уже услышать это, сказать это, был настолько велик, что… Плисецкий просто не смог! Кацуки испуганно распахнул глаза, приподнимая руки. Он ошеломлен, удивлен, и напуган: японец готовился к этому разговору, он прорабатывал каждую фразу и сбился, а Юра… он так резко, так быстро это проговорил, что Юри расслышал лишь на повторном произношении. Любит. Он его любит! Стоя в легком ступоре, Кацуки не сразу среагировал. Юра резко отпрянул от него, кажется, все же осознав, что произошло. Этот нежный, интимный разговор слишком быстро оборвался, слишком быстро рассыпался в осколки от неосторожности второго и неуверенности первого, и оба, да, оба, ничего не поняли. Первый раз так горячо любя, Юра даже не знает, как это делать, а Юри, что любил лишь безответно, но так нежно и так высоко, совсем не думал о том, чтобы сказать об этом вслух.

Ama e cambia il mondo Ama fino al delirio Grida la tua presenza Ama e cambia il mondo…*

— Хм? — парни оглянулись. Недалеко от этого маленького кофейного киоска располагалась забытая ниша, где когда-то, летом, танцевали или играли уличные музыканты. Юра видел их в последний раз в детстве, на этом месте. Два мима стояли на этой нише, исполняя причудливый, но трепетный танец. Девушка-мим, коя была в платье, невзирая на погоду, мягко кружилась в танце со своим парнем-мимом, кой в свою очередь держал в одной руке красивые, аккуратные алые шарики. Рядом с этой странной парой стояли два музыканта — девушка, с бубенцом, трясла его в такт играющему на гитаре парню. Они мягко пели какую-то песню, поглядывая на мимов, что кажется, исполняли ее танцем. Парень-мим нежно обнимает свою спутницу, и целует, снова кружась вместе с ней. Спутница, в очаровательном платьице и пуховом болеро прижимает руки к груди, когда мим вырисовывает в воздухе сердце, для нее. Алые шарики летят в небо, а мимы — нежно обнимают друг друга, прижимаются, кружатся в танце, словно и правда повторяя песню. Музыканты нежно смотрят то на танцующих, то друг на друга, постепенно собирая вокруг себя уличных зевак. Фонарь, что погас над танцующей парой словно по волшебству снова включился, освещая эту импровизированную сцену. Мим нежно обнимает свою девушку, прижимается, они трутся щечками, словно влюбленные коты, сжимают руки друг друга, страстно танцуя.

Ama non cȏ peccato Ama con le tue mani Brucia nel desiderio Ama e cambia il mondo!

— О чем они? — Плисецкий боялся посмотреть на Юри. Алые щечки, глаза, что намокли от подступающих слез непонимания и собственной мягкости, — как же он ненавидит это ощущение! — давят его, заставляя лишь пуще опускать голову. Тигренок кажется загнанным в угол своих же чувств. Ведь он так и не получил ответа. Японец молчит, словно совсем потерялся!.. — Ах!.. Юра ахает, чувствуя, как его сжимают. Блондин ощущает запах духов Юри, чувствует, как тот пыхтит ему в светлую макушку. Но молча: парень сжимает его снова так сильно, словно пытается вложить все свои силы в это прикосновение! Если бы тигренок имел стеклянную талию, она бы давно треснула. Плисецкий дергается, словно птица, и даже попытался ударить японца по руке, и поспешить скрыться — ведь он уже видит, как мужчины в рыжих костюмах поджигают коробки с чертовым салютом! — но Юри ему не дает. Словно намеренно его удерживая. — Я тебя люблю, — прошептал брюнет в самое ушко испуганному Плисецкому, что лишь снова ахнул. Кацудон молчал не потому, что ему не было что сказать, не потому, что ему хотелось подумать, что делать с таким нелепым Юрой дальше: Кацуки с горем пополам понял, что поет эта любящая пара, понял, что танцует эти причудливые мимы, понял, осознал, что в конце концов сказал ему ранее сам Юра. — Слышишь, Юра? Я люблю тебя, — Кацуки ткнулся носом парню в плечо, в секунду его развернув к себе лицом. Испуганные изумрудные глаза, влажные от подступивших слез ресницы. Юра совсем обнажил перед ним свою душу!.. Кацуки кладет ладони тому на щеки и аккуратно ткнулся тому в лоб своим. — Не плачь, Юра, — в глазах парня четко виден испуг, а вскоре тот и вовсе вскрикнул. Первый залп салютов разукрасил небо в сине-зеленые огни. Юра зажмурился и бессильно приник к японцу, что лишь крепче его сжал, повернувшись к тому, что так хотел увидеть спиной. — Я тебя люблю, — Юри, повториший это который раз, отпрянул от блондина и мягко приподнял его нежное испуганное лицо за подбородок, — не бойся, Юрио, я здесь, — Кацуки любит салют. Ему нравятся эти огни, но сейчас он не видит их — лишь блики на снегу, но кажется, и того достаточно. Ведь сердце трепещет, сердце рвется, в висках стучит от подступившего волнения и эйфории. Юра любит его! Тоже! Это так восхитительно! — И я тебя, Юри, — снова повторив это, Юра неловко хихикнул. Если бы не салют, они бы признались друг другу раньше, если бы не эти мимы, они бы затянули это признание, они бы снова смазали его, снова бы друг друга не поняли!.. — Очень, — Кацуки снова так близко. Юра чувствует его дыхание на своем носу, а вскоре -и на губах. Первый поцелуй! Плисецкий фантазировал — он представлял, как они будут целоваться, даже читал всякие статьи, смотрел видео, чтобы понять, чтобы просто не показаться каким-то… невеждой! Но кажется, все это — ушло, и он ни минуты не помнит, проведенных в гугле под запросом «как правильно целоваться»!.. Кацуки прикрыл глаза, мягко касаясь губ маленького тигренка, что сильнее стиснул его плечи. Он украл первый поцелуй Юрио! Кацуки нежно обнимает его за талию, но вскоре с звучным чмоком отстраняется, испуганно глядя на гавкающего Макаччина. — Я же говорил! — Виктор, что шел под руку со своим возлюбленным, умиленно смахнул воображаемую слезу. — Мои хорошие! — Никифоров с трепетом ожидал этого момента. Эти два непонятливых и неуверенных в своих чувствах утенка просто одолели и его, и Кристофа, что все же передумал отстегивать Макаччина с поводка. Смс-ки от Юри, вопросы на тренировка от Юрио — они такие похожие, такие нежные, но такие глупые! — Я должен тебе поцелуй? — Кристоф прищурился, и с улыбкой мягко чмокнул Никифорова в губы, прижимая его за талию к себе. Теперь можно перестать умирать с беспощадной ревности!.. — Бесите! — Юра ткнулся носом растерянному японцу в грудь, обнимая его покрепче. Появление этих двоих и вовсе было внезапным, и они… так невовремя! Юра стесняется. Поцелуй, что он так ждал, и которого он так страшился, случился, но вместо «длинных и томных» ласк — лишь нежный полу-поцелуй, и то, который оборвали эти чертовы… идиоты! Кацуки нахмурился и обнял блондина покрепче, совсем не зная, куда деться. Они… они все испортили! Все! Юри целует парня в макушку, устроившись на ней щекой. Показательно игнорируя!

***

— Я думал, что не доживу, — Виктор уперся локтем в столик круглосуточной кофейни. Перед ним сидел Юра, что пил кофе и гладил Юри по ладони на столе; рядом был Кацуки, что с нескрываемой, наконец-то, любовью и нежностью смотрел на блондина, к макушке которого, — теперь не боясь, что ему дадут в нос, — прижался губами. — Слышишь, Крис? — Никифоров шептал, не отвлекая этих милых влюбленных. Фигурист ощущал, как его собственный любимый обнимает его за плечо, попутно делая пару фото «новоприбывших». Юрио успел покусаться с Виктором, обозвать некрасивым словом Кристофа, — которому благодарен за фрукты до сих пор, — и собственнически так обнять Юри в ответ. Японец лишь скромно отводил от пристального взгляда Виктора глаза, нежно прижимая к себе этого тигренка. Лишь Макаччин, наверное, ни о чем не думал: пес просто лежал под столом пьющих кофе, играючи покусывая ногу Джиакометти, который к такому уже просто привык. — С Новым годом! — Виктор встал из-за стола и поднял вверх руку с телефоном, делая очередной теплый кадр в свой инстаграм. Юра, довольный, сидит на коленях у Кацуки, что склонив голову в сторону, мягко улыбается и держит это чудо. Кристоф посылает воздушный поцелуй, в то время как у самого Вити «торчит» из-за угла фото лишь глаз да пышная челка.

***

К четырем утра они все же разошлись. Юра впервые мягко улыбался своей Котлетке, держа его за руку. Кацуки впервые его без стыда и боязни «двойного подтекста» обнимал за плечо, нежно целуя в висок. Их уже искренне не волновало, что их могут увидеть: они мягко целовались в каком-то закутке, и так ненасытно, так жадно, словно пытались нацеловать друг друга вдоволь! Хотя, быть может, так оно и было: совсем скоро Кацуки уезжает, и тогда, когда их теплые чувства все же слились в одно большое, сильное, горячее течение… ____ "" Люби и меняй мир, Люби до безумия, Кричи о своем существовании, Люби и меняй мир! Люби, это не грех, Люби и ласкай, Сгорай в желании, Люби и меняй мир! ""