Не в праве на ошибку

— А ты, оказывается, не такой уж ублюдок, Малфой. – сказала она, но фраза так и не встретила ответа. Гермиона пожала плечами, поправляя сумку и окидывая Астрономическую Башню взглядом. Девушка подошла к перилам и вздохнула свежий воздух, смотря на то, как тусклое небо постепенно окрашивается в привычный голубой цвет. Солнце начало вставать позже, но зато, хотя бы всё ещё ясно и не так уж холодно. И дождей нет, хотя в Англии это частое явление. — Темпус. – взмахнув палочкой, прошептала Гриффиндорка, и прямо из воздуха возникли часы. Пол часа до завтрака, а ей ещё нужно забежать в Башню за вещами, да и принять душ не мешало бы, а то она насквозь пропахла Огневиски и… Чем-то странным. Она сделала глубокий вдох, поднеся ближе к лицу рукав своей мантии. Запах… Этот запах очень похож на… Одеколон? Вроде бы он. Очень приятный и не резкий запах одеколона. Мужского одеколона. Но откуда? Ах, да, к ней же во сне прижимался Малфой. Не осознанно. Краска залила её лицо – пришло запоздалое смущение. Как же оно не к месту. Здесь всё не к месту. Не сейчас. Не время думать об этом. Не время вдыхать запах одеколона. Его запах. Просто не время. Не время заниматься самоанализом. Она отходит от перил и выходит за дверь, а позже начинает спускаться по ступеням. Как он несколько минут назад. Что он думает обо всём этом? Наверное, корит себя за то, что вообще выпил, за то, что прижимал во сне её к себе, за то, что неосознанно поцеловал Грязнокровку. А ведь её кровь чиста. Чистая Кровь. Чистая… Просто Чистая. Не грязная. Не маггловская. Чистая. А ведь никто об этом не узнает. Гермиона Грейнджер станет убийцей, а не та, кем она на самом деле является. Вот только Гриффиндорка всё равно запятнает свою Душу убийством. Проклятый Дамблдор. Чёртов Манипулятор. Старый Дурак. Больной Ублюдок. Не думай. Чёрт возьми, просто не думай об этом. Не важно. Не сейчас. Просто… Просто потом. Срывается на бег, пропуская некоторые ступеньки, прыгая через одну, а то и две, стараясь преодолеть это расстояние, как можно быстрее. Коридор, проход, который показал им Гарри, расстояние до их Башни, Башни Гриффиндора, и глубокий вдох прежде, чем назвать пароль и зайти внутрь. — Честь и отвага. – скороговоркой выговорила она, стараясь унять стучащее сердце и не смотреть на укоризненно качающую головой Полную Даму, которая всё равно открыла ей проход. Заходи, что же ты стоишь. Ну же, давай смелее. Если тебе не хватает смелости зайти в родную гостиную твоего факультета, то, как ты собираешься убить человека вообще? Судорожный вдох и несколько шагов вперёд. — А я ей говорю… - голос Лаванды Браун обрывается, стоило тихо скрипнуть закрывающейся портретной раме, а Гермионе зайти внутрь. Но она даже не заметила этого. Провожаемая удивлёнными взглядами любопытных, она просто поднялась по лестнице, которая ведёт к комнатам девочек, и зашла в свою комнату. Все уже встали, но ей было как-то всё равно. Пустота внутри, что, казалось, совсем немного, самую малость, ослабла после дождя из алкоголя, вернулась вновь с удвоенной, а то и утроенной, силой. Быстро покидала вещи в свою сумку, вопреки своей обыкновенной аккуратности, схватила принадлежности и… вместо того, чтобы пойти в душ, просто произнесла заклинание очищения. Просто позволила себе эту маленькую слабость. Просто позволила себе эту маленькую лень. Просто позволила себе эту маленькую попытку избежать одиночества. А затем вышла в гостиную, где уже сидела её мальчики. Гарри и Рон… А чтобы сказали они, зная, кто она на самом деле? Зная, кто её настоящие, биологические родители? Зная, что ей предстоит сделать? Что она сделает?Поняли бы?.. Нет. Не поняли бы. Она сама себя не понимает. Не понимает, почему даёт Дамблдору даже теперь манипулировать собой. Не понимает, почему позволяет ему впутать, втянуть, будто пришивая её жизнь к смерти ярко красными нитками, в свой совершенно не логичный, не поддающийся объяснениям план. Не понимает, зачем согласилась стать убийцей. Убийцей… Она через силу улыбается им, хотя Душу рвёт на куски, а в голове набатом звучит: «Убийца, убийца, убийца…». Да, ты станешь убийцей. Станешь, но не сейчас. Ты пока не совершила этого страшного, но уже обещанного тобою, поступка. Позволь себе пожить. Хоть немного. Чуть-чуть. Как раньше. Как было. Как всегда… Мальчики возвращают ей улыбку тут же, стоило им только заметить тебя. И она рада. Рада, что хоть что-то не изменилось. Хотя бы пока. Рада за них. Рада, что Рон всё ещё стремиться к всему весёлому и смешному. Рада, что Гарри всё ещё улыбается. Даже после смерти Сириуса. Даже после того, как Бродяга упал в Арку Смерти. Даже после всего этого. Рада, что они не изменились. Не смотря на происходившее в прошлом году. Не смотря на Войну, что сейчас, пока они в Хогвартсе, в безопасности, где-то далеко, но стоит сделать хоть шаг за территорию школы, и она так близко. А ведь Война и вправду так, так ужасно, непередаваемо, невозможно, близко. Гермиона только замечает, насколько они выросли за это время. Время их дружбы. Которая завершиться в этом году. Потому, что она убьёт Дамблдора. Потому, что она буквально предаст их. Предаст всех. Предаст Гарри и Рона. Особенно Гарри, ведь директор дорог ему. Очень дорог. — Доброе утро, как спалось? – надеясь, что её голос не дрогнул, а фальшивая улыбка, приклеенная на лицо, кажется хоть чуточку искренней, спросила Гермиона. — Доброе. – сказали они одновременно с друг другом и тут же засмеялись. Так бывало довольно-таки часто, особенно в последнее время. Они просто тянулись к смеху и радости, как цветы к солнцу, набираясь счастливых воспоминаний, чтобы потом, в случае чего, знать, что жизнь прожита счастливо, что она прожита не зря. Возможно, это глупо. Но не для тех, кто точно будут в первых рядах сражающихся. Точно не для тех, кто видел Войну. Не для тех, кто сражался. И будет сражаться ещё не раз. — Вижу, выспались. – вынесла вердикт Гермиона, осматривая всё ещё смеющихся друзей. – Пойдёмте на завтрак. Мальчишки кивнули, и они втроём, весело переговариваясь друг с другом, отправились в Большой Зал на завтрак. На какой-то миг Гермионе показалось, что вчерашнее, буквально всё, ей приснилось. И то, что Дамблдор хотел видеть. И то, что этот Манипулятор решил поставить её на роль убийцы, что заберёт его жизнь в конце года. Девушка всерьёз думает, что Дамблдор всё-таки сошёл с ума. И то, что Грейнджеры – не её родители. Не её родные родители. Приёмные. И то, что она – Чистокровная. И то, что она пыталась отскоблить душистой пеной в Ванной Старост от себя ту невидимую, но столь осязаемую грязь, что появилась после её разговора с директором. И то, что она напилась Огневиски вместе с ненавистным ранее Малфоем. И то, что Слизеринец, пусть и не осознанно, спросонья, поцеловал её. Всё это будто сон. Всё это нереально. Невозможно. Но… Двери в Большой Зал уже показались на горизонте, и Золотое Трио с улыбками направилось туда. Когда они зашли и сели за стол, а мальчишки всерьёз увлеклись едой, Грейнджер – или уже нет? – вздохнула с облегчением. Слава Мерлину, они ничего не заметили. Ни фальши в, казалось бы, искренней улыбке, ни подавленности вечно упрямой Гриффиндорки. Ничего. Но это и к лучшему. Ведь она не может объяснить им этого. Не может рассказать, что случилось. Не может поведать о том, что её гложет. О том, что буквально рвёт её Душу на куски. Да и что она могла сказать? «Мальчики, я на самом деле Чистокровная. Мои биологические родители – Пожиратели Смерти. Их убил Дамблдор, а теперь он же просит и меня стать убийцей, стать той, кто заберёт его жизнь.». Так что ли? Глупо. Всё это ужасно глупо и нелепо. Невероятно. Но она закусывает свою щёку изнутри, лишь бы… Не чувствовать всего этого. не чувствовать этой душераздирающей боли. Не чувствовать бушующих эмоций. Ничего не чувствовать. Чтобы… Не закричать. Не зареветь, всхлипывая и плача. Не завыть волком от той бури, что творится сейчас на её сердце. Гермиона рассеянно и как-то потерянно смотрит на тарелку перед собой, затем переводит свой взгляд на друзей, и только потом берёт чашку чая и два тоста. Вряд ли она сможет что-то ещё съесть. Вряд ли она сможет вообще поесть. Только, если давиться. Еда просто в горло не лезет. Очень тихо вздохнула, отодвинула чашку с наполовину выпитым чаем и встала, увидев, что мальчишки уже поели. Их ожидал урок Чар.

***

Флитвик осматривал студентов, что тихо переговаривались между собой, и хмурил брови. Дети. Такие дети. Они не готовы, не готовы, к тому, что их ждёт за пределами школы. Да и как они могут быть готовы, если в Хогвартсе их обучают всякой ерунде? Иголка из спички, чашка из домашних питомцев – на Трансфигурации, заклинание левитации и заклинания связи – на Чарах, предмете, что он преподаёт. Будь его воля, он обучил бы их хоть чему-то полезному. Но… он тут на птичьих правах. Кто будет слушать полугоблина, даже будь он хоть трижды Мастер Чар. — Дети, сегодня я расскажу вам о Заклинании Затмения. Кто-нибудь знает, что оно делает? – спросил профессор и перевёл взгляд на Грейнджер, заранее зная, что умная Гриффиндорка сейчас в нетерпении понимает руку, чтобы ответить на вопрос. Но… нет. Она не держала гордо поднятую вверх руку. Она не жаждала, вопреки своему обыкновению, ответить на его вопрос. Она была слишком, слишком, задумчива. И, казалось, даже не слушала учителя. Правда, через секунду тишины, она подняла свою голову, отбрасывая непослушные волосы назад, открывая горящие упрямством глаза, и её рука взметнулась вверх. Просто дай себе пожить. Чуть-чуть. Совсем немного. Не кори себя раньше времени. Не кори. Ты ещё ничего не совершила. Кивок профессора, и она встаёт со своего места. — Заклинание Затмения наносится на какой-либо предмет, за исключением маггловской техники, для того, чтобы после, попав к кому-либо, сделал так, чтобы этот кто-либо перестал видеть на некоторое время. Время ослепления длиться от минуты до трёх после того, как человек выпускает из рук заколдованный предмет. Заклинание Затмения относится к лёгким проклятьям, не запрещённым Министерством Магии, а также это заклинание используется очень редко. — Превосходно, мисс Грейнджер. Пять балов Гриффиндору. А теперь… Она садиться за парту, вновь утыкаясь в свои старые записи, всё равно не видя их, и не слушая учителя. Всё равно практика будет на следующем занятии.

***

Трансфигурация. Вроде бы это её любимый предмет, но… Везде это «но». Оно не нужно людям, но без него никак. Вообще. Нет не одной вещи, где бы это «но» не фигурировало. «Но» … Люди всегда и везде ставят условия. Даже там, где они не нужны совсем. Ставят в рамки. В рамки, которых на самом деле нет. Вгоняют в границы. В границы, которых и вовсе не должно существовать. А её «но» очень и очень просто. Разве вы не потеряете вкуса жизни после того, как вам сказали, что вся ваша жизнь ложь? Что ваши родители на самом деле таковыми не являются? Приёмные. Гермиона Джин Грейнджер. Чужая фамилия. Чуждое ей второе имя. Она чужая, совершенно чужая… Даже для самой себя. Что ваши настоящие родители убийцы со стажем и опытом работы в небезызвестной организации Пожирателей Смерти? Убийцы. Люди, что с лёгкостью отнимают жизнь. Только почему-то она не испытывала ненависти к ним, не чувствовала отвращения. Только щемящую сердце грусть, печаль и жалость. Ей было действительно жаль, что всё получилось именно так. Что их убил Дамблдор? Что он же сказал тебе убить его? И ты согласилась. Осознанно. Потому… Почему? Она сама не знает. Что ты станешь убийцей? Всё так глупо, почти нереально. Невозможно. Эфемерно. И из-за этого в груди ворочается что-то. Что-то… странное. Это странное чувство, когда хочется кричать, вопя от распирающих тебя эмоций, плакать навзрыд так, чтобы слёз больше не осталось, сжать челюсть так, чтобы зубы, скрежетав друг об друга, превратились в мелкое месиво, расцарапать ногтями грудь, смотреть, как алая кровь капля за каплей покидает твоё тело из нанесённых себе ран, унося за собой и твою жизнь. Жалкую, жалкую жизнь. Короткую, и такую неимоверно глупую и донельзя логичную. Каждый шаг по плану. Только… Теперь ты будешь следовать по плану директора. По не известному тебе плану. И убьёшь его. Каждый шаг, каждое слово, каждое движение, каждый взгляд… Всё до последней запятой продуманно. Но… вот только продуманно не ней. — Мисс Грейнджер, может быть вы будете уделять больше времени моему уроку? – Минерва Макгонагалл сурово поджала губы, с негодованием смотря на Гермиону. Её, как не странно, не смутило поведение её лучшей ученицы. Ни поведение, ни отсутствующий взгляд, ни не здоровая бледность. Минерва вообще почти всегда была неимоверно слепа в плане проблем своих подопечных-львят. Это, конечно, иногда кстати, но не всегда. Но в данном случае, так даже лучше. И почему-то в этом «мисс Грейнджер» она больше не слышит того, что заставляло её не только уважать Декана Гриффиндора, но и боятся. Что-то внутри со слабым звуком растаяло. Девушка с вызовом взглянула на профессора, но этого дерзкого жеста не заметил никто, а затем взглядом указала на её уже готовую работу, которую она, в отличии от всех остальных, завершила ещё десять минут назад. — Извините, профессор, но я всё. Глаза Минервы слегка расширяются от удивления. Но в этом ничего удивительного нет. Она же готовилась. Как всегда. Как каждый раз. Как каждый чёртов раз. — Отлично, мисс Грейнджер, пять балов Гриффиндору. – чётко выговоренная фраза, и Макгонагалл отворачивается от Гриффиндорки, даже не замечая изменений в её поведении, не замечая её болезненного внешнего вида. Не замечая ничего. Совершено ничего. Но так лучше. Так легче. Так и должно быть.

***

Гарри и Рон переглядываются друг с другом, а потом кидают взгляд на Гермиону. В руках у Поттера книга Принца-Полукровки, а от Грейнджер так и не поступило не единого предупреждения опасности этого самого предмета. Девушка явно на автомате мешала своё зелье, добавляя в котёл нужные ингредиенты, даже не смотря в сторону мухлюющих друзей. Злость распирала её. Злость на себя. На Дамблдора. В чём заключается смысл его дурацкого плана? Умрёт он, и Гарри окажется, как на ладони. Умрёт он, и Гарри может потерять надежду. Умрёт он, и Гарри… что? Много чего. Но хуже всего то, что он будет ненавидеть её, Гермиону-не-известно-как-пока-что-для-всех-Грейнджер, за это. За её ужасный поступок. За то, что она убьёт Дамблдора. Она вылила зелье в колбу, написала на ней своё имя, и, поставив колбу на стол, сразу же вышла из класса. Молча. Не обращая внимание на непонимание её мальчишек. Не обращая внимания на всё остальное. Просто несясь в библиотеку. Книги всегда успокаивали её, она надеялась, что так будет и на этот раз. Запах воска свечей, пыли, старинных книг, пергаментов, чернил… Всё это казалось таким родным. Скрип пера, шуршание страниц, собственное тихое дыхание… Таким необходимым. Правильно, Гермиона. Наслаждайся. Пока можешь. Девушка закусила губу, переведя взгляд на следующую строчку. Она читала так, как только одна она умела. Буквально врываясь в самую суть, вгрызаясь в знания, читая по вертикали, будто бы пропуская слова, но на самом деле улавливая лишь их истинный смысл. — Ты не была на обеде и ужине. – голос Гарри заставил Гриффиндорку вздрогнуть, оторваться от старинного фолианта перед собой, и посмотреть на юношу. – Почему? Не была на обеде и ужине… Действительно, почему? Может потому, что всё происходящее медленно, но верно убивает её. Будто это конец, пьеса отыграна, занавес закрывается, а ты, не уследив за сценарием, пытаешься уловить потерянный момент, не в силах взять и избавиться от навязанной тебе роли, послушной марионеткой падая вниз. В самую пропасть. В саму бездну. Чёрную, широкую, бесконечно глубокую. А ведь так и будет. Только вот кукловод упадёт ещё раньше, убитый своей же куклой. По его же просьбе. А потом игрушка также рухнет следом. Она рухнет следом. Гермиона рухнет следом. — Я не голодна. – она не хотела врать ему, но, если Гарри вобьёт себе что-то в голову, спасенья не будет. — Что-то случилось? – он сел напротив девушки. – Ты сама не своя. Игнорируешь окружающих, замыкаешься в себе. — Я просто устала, Гарри. — Это из-за обязанностей старосты? — Как видишь. – она взглядом показала отчёт, что почти не осознанно, на автомате, сделала для профессора Макгонагалл часа так два назад. — Ясно. – он торопливо вынул из кармана два зелёных яблока и положил их на стол перед Гермионой, тут же смутившись. – Я… это… принёс, ты всё-таки не ела, вдруг проголодаешься. — Спасибо, Гарри. – она покрутила в руках одно из яблок и впервые за сегодня улыбнулась по-настоящему искренне. Действительно, стоит себя отпустить. Хотя бы на чуть-чуть. Забыться. Вспомнить о своём ужасном обещании лишь в конце года, непосредственно перед самим выполнением обязательств, перед самим убийством. Но что-то подсказывало ей, что она не сможет так. Не сможет улыбаться, врать глядя в глаза друзей, не сможет изолировать от самой себя ту часть сознания, что буквально вопит о том, что это всё большая ошибка, что она совершит ужасную глупость. Просто не сможет. Ведь как бы быстро вы не бежали, от себя не убежишь. Никогда. Нигде. Никак.