Цветы. Просто цветы.

      «И что мне, чёрт возьми, прикажете делать?»— нервно, будто в унисон, подумали оба, стараясь во что бы то ни стало не глядеть друг другу в глаза.       Прошли долгие и мучительные две минуты неловкости. Опера, звучавшая до сих пор, постепенно отдалялась и становилась тише. На смену ей неожиданно загремел — о боже! - настоящий хит канувших в Лету времён — роковая и такая узнаваемая «Everyday People». Песня эта нашему британцу приходилась чуть ли не первой его любовью.       Глаза Артура, что еще буквально один момент назад смущённо исследовали стол и всё то, что было на нем нагромождено, внезапно блеснули, к слову, весьма дерзко. Иван услышал, как тот радостно щёлкнул своими тонкими пальцами, мгновенно среагировав на эти до зудения под ложечкой знакомые звуки. Этот англичанин, казалось бы, не привык передавать эмоции через слова, а делает это лишь с помощью нескончаемых жестов - малейших и неуловимых. Каждый из них что-то значит. Сложно ли будет свыкнуться с этой его особенностью? — Карамба! — Воскликнул британец, да так громко, что Брагинский аж подскочил, — да это же «Sly and the Family Stone»! Подумать только, я ведь столько уже их не слушал! Интересно, остались ли те пластинки, что брали мы с братом на рынке когда-то?.. Эх, а ведь даже два или три года назад пластинки можно ещё было достать, а теперь они словно утонули в этом двадцать первом веке, чтоб его… Ой.       Поняв, как много всего, возможно, лишнего сказал, Кёркленд залился бардовой краской и повторно опустил глаза куда-то вниз. Можно было подумать, словно он только что выдал какой-то жуткий секрет или страшную тайну, однако ничего такого среди вырвавшихся у журналиста фраз русский, вроде бы, не заметил.       В это время навязчивая мелодия, лёгкая, как пёрышко, и исполняемая в привычном для тех времён стиле групп вроде Beatles или The Rolling Stones, стала громче, видно, по запросу одного влиятельного посетителя, что с минуту назад обращался к официанту с некой просьбой. А глаза Артура всё блестели и блестели неподражаемым зелёным фосфором, и, если бы не смущение, он бы тут же принялся отстукивать эту песню по столу, как делает всегда, подумал Иван и решил всё же ухватиться за тему разговора. Не вечно же им молчать в свою салфетку? — Тебе нравится, мм? — Улыбнувшись, спросил славянин. Different strokes, for different folks!..       Да, ему нравилось. Эта песня, такая ненавязчивая и простая в исполнении, ассоциировалась у британца с самой, пожалуй, счастливой порой его жизни. С тем временем, когда вся семья жила без разногласий, когда даже у него, такого вспыльчивого и недоверчивого, были какие-не какие знакомые и даже друзья. С тем временем, когда все были живы… И вот уже грустная улыбка озаряет его лик. — Ну конечно нравится. Причём, весьма. — Не в первый раз я замечаю, что ты разбираешься в музыке ничуть не хуже, чем я в цветах, — дружелюбно продолжал Брагинский. Русскому становилось невтерпёж. Поразительно, как Артур быстро меняется, — и вот он снова такой сдержанный! И не поговоришь с таким человеком, как с равным. — Мне стоит счесть эту твою реплику за комплимент? — Сдавленно усмехнувшись, спросил Кёркленд. Кажется, когда на фоне играла эта песня, он чувствовал себя более чем комфортно и вот, поборов робость, принялся звонко отстукивать мелодию по столу. Глаза Ивана бодро наблюдали за лёгкими движениями его пальцев. «Чудные они у него, всё-таки, эти пальцы, как скелет… Он вообще нормально питается? Но всё же красивый, ничего не скажешь…» — пролетело в его мыслях, и он тут же смутился. Но виду не подал. — Стоит. Сколько с тобой не пересекаюсь, понимаю, что на всё - касательно искусства - вкусы у тебя отменные. Как же сложно, право, вести себя сдержанно! Как много сил уходит на эту никому не нужную сдержанность! Но, как говорил француз, резким тут быть нельзя. Да и не выйдет, о чём речь. — Пф, — снова усмехаясь, Кёркленд заглянул Ивану в глаза, — ну спасибо. Хотя, сколько бы люди не говорили мне подобного, я в жизни не поверю… — А ты поверь. Хотя бы мне, Артур. Weʼve got to live together! I am no better, and neither are you. We are the same whatever we do. You love me, you hate me, you know me and then… На этом моменте наша пара синхронно опустила глаза. Оба толком не понимали, почему говорят о всякой ерунде и почему эта ерунда трогает за сердце. К превеликому их удовольствию, сей конфликт разрешил официант. — Ваш заказ… — Огромное спасибо! — Побагровевшее лицо британца слишком сильно контрастировало с типичной его коже замогильной бледностью. — Приятного аппетита. — Улыбнулся мужчина, и элегантно погрузив пищу на стол, отошёл в сторону. — Знаешь, — отпив немного «Кровавой Мэри» из своего бокала, Артур, красный до нельзя, вздохнул. Хорошим вздохом, без недовольства ситуацией. Просто проветрил лишний раз лёгкие — и всё. Однако, он похоже изрядно запутался, придумывая, что же ответить, наконец, Брагинскому, — я тебе верю. И говорю искреннее спасибо, только вот не знаю, к чему ты это сказал, Иван?.. Ей богу, странное заявление… Особенно, когда слышит его журналист. Мы всё приукрашиваем в голове, ты знал?       Вот тут-то Брагинский и понял, что происходит что-то странное. Он хотел говорить и говорить комплименты. О красивых глазах, искрящихся при свете ламп волосах, изящных пальцах, чарующем голосе, но… Но нельзя же! Они знакомы от силы неделю, если не меньше! На этом все подходящие слова у него иссякли, ибо список образовавшийся в сознании комплиментов вряд-ли мог быть подходящим в данной ситуации. Словно кто-то говорил с славянином по телефону из другой части света (Имя ей — «Общение с хмурым журналистом, которому двадцать три и который не знает, что пришёл на свидание, а не на обычную светскую беседу в кафе») и вдруг оборвали связь. «Что я делаю со своей жизнью?» — подумал Иван прежде, чем ответить и совершить, возможно, самый наитупейший поступок в своей жизни. Брагинский совершенно серьёзно обдумал этот вопрос. Но стоило подкатить воспоминаниям о том, как он всю жизнь сидел в одиночестве и молчал, молчал постоянно и беспросветно, решил, пускай уж будет, что будет. И делает он то, чего желает сам. В этом нет ничего постыдного. — Не знаю… — Он так самоуверенно улыбнулся, что привыкший к совершенно иному поведению Ивана, — робкому и менее общительному —, британец даже испугался той внезапной перемены, — Не могу хорошо объяснить. Но это факт. Просто ты мне нравишься. Вкусы твои мне тоже нравятся. Вся та музыка, которую ты слушаешь, твоя манера речи, привычка нервно цокать языком при любом подходящем и не очень случае, а также привычка, или, скорее, талант — до безумия красивые и разнообразные кренделя выписывать пальцами на столе… Весь ты хорош. Целиком. Упакуйте, я беру. Вот тут-то и накатило на нашего Иванушку-дурачка осознание суровой действительности!       Особенно, когда Кёркленд выразительно так приоткрыл рот, лицо его приняло громкоговорящий оттенок аки «помидор», плюс на фоне ярких ламп завораживающие, обалдевшие чуть было не испуганные и удивлённые зелёные глаза и золотистые волосы выглядели очень живописно. А Брагинский, как мы все уже, пожалуй, поняли, в живописи разбирался не хуже профессионалов. Иван охнул. Артур же так и сидел, как громом поражённый, напротив. В его несчастной голове происходили невиданные махинации.       Русский аж содрогнулся — в его воображении британец уже вскочил со стула и испепелил его своими прекрасными зелёными глазками. А в придачу к многое говорящей ярости в прекрасных глазках послышалось совсем рядом, на подкорках британской души, приближение адского пламени отборнейших английских матюков и ругательств на ваш выбор и вкус… Но, к счастью или же к горю, ничего подобного не произошло.       Кёркленд закрыл рот, не переставая краснеть, сложил руки в замочек, и с прищуром заговорил. Стоит заметить, заговорил он весьма холодно. — Что же ты, Иван, хочешь от меня услышать после твоих непонятных комплиментов? Я надеюсь, ты пошутил так? — И не думал шутить, Арти. — Я Артур. — Мне больше нравится Арти, - Брагинский не прекращал едко улыбаться, а в душе его в это время кошки скребли, - звучит ласково. — Да не надо мне твоего "ласково"! - Зашипел британец, - Чего добиваешься-то? Хочешь, чтобы после этого я кинулся к тебе в объятья, что-ли?.. — И в мыслях не было тебя так утруждать. — Вот и не надо тогда глупостей говорить! - Стиснув кулачки, охваченной какой-то бессильной злобой на собственные капризы, англичанин и не думал успокоиться. Он надолго запомнит эту фразу и будет прокручивать её раз за разом в голове. «Чего ты хочешь от меня? Не томи, говори прямо...» — думал он, — «Не зря позвал ведь? Ох, точно...» — Ты гей, Брагинский? — Ей богу не знаю, Артур, - чинно допив свой кофе и принимаясь за еду, ответил цветочник. «Чёрт, а ведь правда...» — А я да. Брови Ивана полезли на лоб. — Ну ты не волнуйся так, не волнуйся, а то подавишься. И как по Артурову пророчеству, русский звучно закашлялся.       Конечно, и до этого момента он огромное количество раз задумывался над эдакими "проблемами пола", но чтобы вот этот вот нервный и раздражительный параноик с такой лёгкостью выдал себя, не ожидал. Удивило Ивана больше не это, и другое: У него будто груз с плеч свалился.       Сам Кёркленд же сидел с таким выражением лица, словно ничего и не случилось, однако горело в его сияющих зелёных глазах какое-то ехидство, едва заметное. С какой целью сообщил он об этом русскому не знал никто. И Артур в том числе. И капелька холодного пота выступила у него на лбу. Вот оно, единственное их сходство среди тысячи различий — оба ощущали себя идиотами, да ещё какими идиотами! Просто первого класса. Высшей категории!       Пища исчезла с тарелок в процессе разговора. — А я ведь и не волнуюсь. — Точно? — Определённо. — Что, ты просто так подавился? — Ага. Торопится кто-то... — Торопится? — Ну да. Примета такая. — Аааа... Это я, наверное, тороплюсь. Домой.