Цветы. Просто цветы.

      «Артур! Что же ты такое делаешь? Он ведь нравится тебе, придурок, точно нравится. Определённо что-то такое есть. Ну почему так сложно быть более дружелюбным?!» — Корил себя в душе Кёркленд, внешних признаков этого просто-напросто не подавая. Равнодушие, маска которого отлично гармонировала с лицом самого британца, и было Брагинскому сигналом о том, что он в данную минуту времени снова показал себя "однофамильцем" роману Достоевского - идиотом. Сколько раз это слово, в комбинации с другими ему подобными, возникало в его голове за всё то время, пока они сидели в этом несчастном заведении? Кёркленд молчит. Иван нервно глотнул. — Хочешь уйти? «Ну нет! Опомнись, балда! Не хочешь ты никуда идти! Не хочешь, кому говорят!» — подумал Кёркленд, а вслух ответил: — Ну да. — Понял... Тогда последняя просьба. - Грустно и тихо сказал Иван, опуская глаза.       Он не знал, что думать по этому поводу. Но он знал, что сейчас случиться что-то, что окончательно разорвёт некрепкие узы, образовавшиеся за время их с Артуром знакомства. Если не прямо сейчас, то вот-вот. Чувство страха и влюблённость, самые что ни на есть бешеные, кружили в танце. В танце вместе с тараканами, которые населяли его, ивановскую, головушку. — Какая? — Твой номер телефона.       В кафе заиграла песня Сэма Кука. Называлась она «Wonderful World». Сэма застрелили в далёких шестидесятых.       Англичанин, чуть дрогнувшей рукой, достал из кармана своего пальто небольшую карточку. Изящно взяв её двумя пальцами, протянул навстречу собеседнику. — Мой номер телефона. Теперь я... могу идти? — Я провожу тебя! - Сам от себя не ожидая такого, с энтузиазмом вскочил Брагинский. Вскочил и покраснел, как от жара. - И вот, возьми. - Он положил на стол собственную визитку, в надежде на то, что однажды Кёркленд тоже будет нуждаться в разговоре с ним. — Это вовсе не обязательно, не стоит так утруждать себя... Но если ты хочешь... - Неуверенно протянул британец, при этом, к великому удивлению Брагинского, тут же прикарманив карточку. Мысли обоих метались, как в адском пекле. И состояли они в основном из смятения и неуверенности. Ну кто бы мог подумать, что двое самых, насколько это только возможно, неразговорчивых и абсолютно непохожих личностей попытаются говорить нормально? Это не по-людски. Вот молчать и прятать взгляд - другое дело, конечно же! — Хочу. — Счёт пополам? «Да господи, боже мой! А деньги у тебя из головы хоть когда-нибудь вылетают?!» — от неловкого положения Брагинский чуть ли змеем не зашипел. — Нет, я оплачу, - он небрежно бросил купюру рядом, и, насколько мог, серьёзно обратился к журналисту: — Идём, Артур. И они вышли из кафе, умалчивая.       Стоит ли говорить тебе, читатель, о том, что шли они всю дорогу молча, даже не сравнявшись; просто шли, как два незнакомых совершенно человека по тёмной лондонской дороге, Артур — чуть быстрее, русский же размашистым шагом двигался следом, помедленнее. Он хотел было пару раз окликнуть англичанина, дотронуться неловко до его плеча, попросить идти медленнее, но что-то не позволяло ему ни рта открыть, ни руки протянуть. Вот и шёл он, Кёркленд, поэтому, быстрым шагом, будто торопился. А он торопился, так и было, да. Торопился остаться снова один в своей пастельных тонов гостиной и побеседовать мило за чашкой чая с картинами на стене.       Ах, Артур-Артур! Артур даже спасибо не сказал за оплаченный ужин, Артур был черствее любого брошенного сухаря, не обернулся, не цокнул языком ни разочку, ничего Артур не делал, ничего не говорил, лишь шёл и шёл своей дорогой. И думал тогда Брагинский, что всё пропало, ан, нет — на самом деле британец гадал, что ему делать дальше. Все герои наши думали, что делать дальше. Думали и думали. И шли, конечно, тоже. Шли до той поры, пока не показался мигающий фонарь, что стоял напротив небезызвестного дома на Руперт-стрит. Паника застряла в горле Ивана. Он твердил про себя: «Не уходи, не уходи, только не уходи!» Но знать не знал, как удержать объект своего обожания. — Артур... - Потусторонним, не своим голосом, позвал он, разглядывая тощую фигуру впереди себя. Англичанин повернулся, волосы и лицо его попадали как раз на жёлтый свет фонаря. «Он блестит.» — У всех в твоей семье такие глаза?..       Британцу было плохо. С бешеной скоростью в его голове роились думы. Нет, уходить ему не хотелось. Просто он — Артур Кёркленд. И Артуру Кёркленду свойственно быть холодным, резким, чопорным, даже если Артур Кёркленд хочет растаять и броситься в объятья тому, кто первый за несколько лет беспроглядного, как терновый куст, одиночества сказал ему "ты мне нравишься". Просто сказал, а уже хочется убить. Убить и закопать, чтобы человек этот больше не будил похороненные Артуром собственные чувства. Закопать чувства и человека, помянувшего их, в одной тесной братской могиле. А сверху посеять чертополох. Чтоб в страхе перед болью никто не трогал мертвяка, не беспокоил понапрасну. — Какие - такие? - Осведомился он. — Чудные. И зелёные... — У всех до единого. - Сказал как отрезал британец, вглядываясь в собеседника и стоя возле ранее упомянутого мигающего фонаря. - Мне пора идти. — Но тебя ведь никто не ждёт. — Работа ждёт, дела ждут, - хриплый голос слегка дрогнул, - ждёт чайник и ждёт постель. Я не могу остаться. - Словно доказывая свои слова, он невесело улыбнулся.       Ему хотелось поскорее отсюда свалить. Феерично так свалить, как ниндзя, во тьме раствориться. Только отвернулся бы Брагинский! Ан, нет, — глядит, как заколдованный. Как замурованный в янтарь. Только вместо янтаря золотистое освещение фонаря.       Однако было у Ивана одно душещипательное отличие от неподвижной статуи. Он резко, совершенно неожиданно, дёрнулся, прижал британца своим воистину медвежьим телом к фонарю. Неестественно-лиловые глаза его напоследок сверкнули вызывающе и маняще, и он, не ведая, что творит, прикрыл их. Губы его соприкоснулись с губами ошалевшего Артура. Поцелуй. Да, самый обычный поцелуй.       В эту минуту русский окончательно дал чувству, так долго копившемуся в нём, волю. Оно исчезало, и стоило Ивану проникнуть языком в рот желанного человека, снова вспыхивало: быстро, как падающая звезда, обжигая душу печалью о чём-то неясном, морозя необъяснимым страхом, ласкало сердце, но тревожило его не меньше; чувство это кипело и плавилось, принимая свою форму на всю жизнь, оставаясь в воспоминаниях красивым лицом, обрамлённым светлыми волосами. И всё стало немо, тихо: каждый звук казался неестественно громким, заставлял опасливо вздрагивать, но оторваться от поцелуя он был не в силах. Чувство, вырывавшееся сейчас наружу, сдавливало и наполняло Брагинскому грудь. Но он не опустил рук, не открыл глаз, нет, нет! — тогда Артур непременно оттолкнёт его, сию же минуту превратится в мотылька и упорхнёт вверх.       В груди Кёркленда сработала некая сирена. Дёргаясь, подобно кролику, которого схватили за уши и подняли над землёй, краснеющий со скоростью ветра журналист старался вырваться из медвежьих объятий славянина, а тот лишь наседал, легонько прикусывал бритту губы и глубже вторгался в территорию, на которой ему, как оказалось, не очень-то рады. Но это Иван как-то опустил.       Он... наслаждался. Наслаждался сладким привкусом шоколада, лёгким и в меру приторным ароматом одеколона, теплом, исходящим от дёргающегося тельца в его руках. И плевать, что оно дёргается. Вот разве сейчас это важно? Нет, вовсе нет. Однако же кому как!       И не сказать бы, что англичанину это совершенно не нравилось. Он испугался, конечно. С какой стати этот русский себе позволяет подобное обращение? И разозлился от мыслей. Дёргался и злился, старательно обманывал себя и облачался в яростный самообман как во власяницу. Но ведь так хорошо, когда кто-то греет и так наивно целует, трогает, прижимает...       Беги отсюда, Артур, беги! Ты клялся не сближаться больше с людьми. Сближение как таковое приносило тебе слишком много боли. Беги от него, Артур, сохрани последние остатки гордости! И накричи так, чтобы никогда, никогда больше не повторилось такого! И едва подумав так, он дёрнулся сильнее, ударился об фонарь и вырвался таки из объятий. — Что ты такое творишь?! Ха. Будто бы на этот вопрос мог бы быть ответ! — Я... Я не... - Растерянно промямлил Иван, касаясь собственных губ пальцами. - Я... И Артур повернулся к нему, засиял в жёлтом свете, будто в пламени костра, поднял изумлённые, полные гнева зеленые глаза. Время остановилось: он смотрел на русского в упор, и у Брагинского перехватывало дыхание, он поневоле встретился с злым, взрослым, надменным взглядом этих сияющий изумрудов. Глаза Артура. Господи, его глаза! — Что-то я не помню, чтобы давал своё согласие! Ты идиот, Брагинский, а? Вот скажи честно, ты совсем дурак? Мало того, что прилип ко мне пиявкой, так ещё и целоваться лезешь. Делаешь ты это, к слову, отвратительно! — Арти, я... — Я не Арти, мать твою! Я — Артур Кёркленд. И чтоб ты сдох девять раз, я терпеть не могу это адово сокращение! - Не унимался бритт, пока лицо Ивана меняло оттенок от ало-бордового до бледно-синеватого. Он судорожно нашарил ключи, без тени спокойствия фыркнул, притопнул, кажется, ногой, и добавив громкое: - И только посмей ещё явиться! Прочь отсюда! Гордо запер за собой двери подъезда. Лампа, наконец, сдалась. Тяжело ей было: фонарь этот стоял уже не первый год на Руперт-стрит и освещал людям путь. А тут она погасла. Погасла, мигнув напоследок. И улицу накрыла темнота.