Цветы. Просто цветы.

      Артур взбежал вверх по лестнице, и остановился, испуганный, злой и раздражённый, перед дверьми своей уютной квартирки. Несколько минут он дрожащими руками рыскал по карманам своего пальто, не находя ключа, думал уже, что обронил его внизу и нужно будет спуститься, вновь выдержать взгляд этого русского, который, наверняка, так и стоит истуканом возле фонаря. Но ключ оказался на месте, и заметил его бритт, должно быть, только на двадцатый раз.       Наконец-то он был в квартире! В своей уютной одинокой квартире, в своей обители, где только духи прошлого умудряются побеспокоить его, в своём убежище, в своей кроличьей норе, куда нет прохода неверным. Здесь он почувствовал какое-никакое облегчение. Ощущение безопасности. Торопливо Кёркленд сбросил с себя ботинки, зашвырнул куда-то пальто, напрочь забыв о существовании вешалки, ощупью добрёл до кровати, понемногу стал собираться с мыслями. Уверял себя, что полон отвращения, возмущён, разочарован. Чёртов русский! Как ты посмел будить то, что так долго посапывало в самых дальних закоулках души? Мрачным неподвижным взглядом Артур таранил четырёхугольник слабого света, занавешенный прозрачными зеленоватыми шторами, — ночное небо в окне. Хотелось ругаться, напиться, плакать. Никогда уже не будет по-прежнему! Это трагедия! «Ваня — валенок сибирский! К слову, весьма симпатичный валенок, я должен признать... Да боже мой, стоп! До чего я докатился?!» «Предатель! Волюнтарист! Эгоистичный шкаф! Коммунистическая организация на двух ногах!» «Тщеславный мудак! Влюблённый тщеславный мудак! Чувственный такой... Ой!» «Любит? Меня? Да это величайшее потрясение нравов со времён Годивы, идиот! Нахал! Ненавижу!»       И он долго перечислял всевозможные измывательства, шипел змеёй, катался по кровати, — одежда его давно помялась, безвозвратно утрачен порядок на голове, и не только на ней, но и глубоко внутри, — что же это такое?!       Однако после доброго часу траты времени своего впустую на британца снизошло внезапное озарение. Это ведь всё... Ложь. Пустые, лживые слова.       Он понял вдруг, почему убежал от Брагинского, будто он не целовать его стал, а покусился на убийство. Это ведь настоящие чувства! Артур готов был поспорить, что если бы Иван был вчера в состоянии взять себя в руки, не было бы никаких поцелуев и зажиманий посреди улицы. Не совладал с собой. Не смог прибрать чувства. А вот у самого Артура просто талант завязывать эмоции свои в тугой узел, — прирождённый журналист. Вот только жаль, что узел этот развязан. Окончательно и бесповоротно.       Артур понял, что ему не на что опереться. Нет больше льдины где-то в груди. Она тает, холодные капли причиняют сердцу боль. И в темноте англичанину даже показалось, словно он и правда слышит капель где-то внутри. Вдох-выдох...       Он смотрел в потолок, касался собственного лба, судорожно глотал воздух. Что это за тягучее, глубокое чувство? И ведь не отгородиться больше, не спрятаться... Невыносимо!       Да, от Ивана непременно надо было бежать. А что? Сказать "да", отдаться мимолётному чувству, а затем видеть, как он убедиться в том, что Артур Кёркленд жалок, слаб, несостоятелен, и отшатнётся? Невыносимо! Если он поймёт, что на самом деле Артур другой, это, пожалуй, просто убьёт это чувство зыбкой нереальности. Убьёт его любовь. Куда лучше запереться в четырёх стенах, чтобы не быть отвергнутым, как когда-то... Нет, больше Артур такого не перенесёт. Не выдержит. Сломается. — Боже... Да кого я обманываю, - сам себе вслух сказал британец, чувствуя, как в горле поднимается комок, - я уже сломлен. Этим русским. Сломлен...       Что же случиться, если Брагинский узнает, что сокрыто под маской дерзкой, гордой чопорности и безразличия?       Артур низко склонился над прохладной прикроватной тумбой. По лицу егу струились слёзы.       Вот потому-то он так и любил Скотта. Он знал его, Артура, настоящего. Тот, будучи человеком с характером, всегда мог различить истинный настрой своего младшего. А вот Брагинскому, в отличие от него, Артур даже не давал случая заподозрить, какое море сомнений, огорчений и прочих эмоций он способен ощущать.       Он — чужой, инородный объект в жизни одинокого журналиста. Не связан с ним ничем, кроме букета цветов. Не обязан терпеть его, Артура, как терпел старший и остальная родня. И вовсе не обязан любить. Зеленоглазый тихонько всхлипнул, отёр ладонями мокрые щёки, подумал ещё минуту-другую, переварил. Рванулся с места, включил свет, нашёл на полу прихожей своё измятое пальто и вынул из кармана заветную карточку-визитку. Взял в руки телефон. Экран мобильника неприятно светился среди тёмной и разрушенной в припадке бешенства спальни. «Слушай, Брагинский», — набирал он, — «прошу прощения за свой французский. Жду тебя завтра в шесть. И только попробуй сказать, что ты забыл мой адрес. Адью.»

***

      За этот вечер Иван успел феерично поссориться с обоими своими сожительницами, уронить полку, три раза удариться об дверной косяк и пролить молоко. На диван.       Он, выслушивая крики Наты за стеной, угрюмо рухнул на мягкую кровать, которая под его весом жалобно заскрипела и продавались, потом кое-как совладал с собой, — хватит дурака валять! сразу ясно было, что ничего хорошего из этого не выйдет! — долго ворочался с боку на бок и взбивал подушку в напрасных попытках заснуть, (или хотя бы задремать, чёрт подери!) потом отчаялся, попробовал, глядя в потолок, посчитать овец. Но вместо овец видел кроликов. С каких пор кролики вызывают ассоциацию с Артуром?.. Потом он схватился за недочитанную книгу, прибегая к старой-доброй уловке — загнать отчаяние куда-то в уголок сознания, но отчаяние отказалось слушаться и обрушилось на славянина всей своею нещадной тяжестью.       У него появилась поразительная идея: а почему бы не сигануть с окна в силу своей трагичной ситуации? Но понимая, что всё это чушь несусветная, Брагинский вышел из комнаты, вслушался в унылую тишину, (Женщины спали. Или хотя бы делали вид, что заняты именно этим.) вышел на кухню, прикрыл дверь за собой, включил чайник. Он пил кофе без сахара и без молока, — растворимый, горький, жуткая чача, которую вкусовые рецепторы его признавать как нечто не отравленное и питьевое не хотели — , две кружки поглотил совершенно спокойно, даже не моргнул, потянулся вновь за банкой с коричневым порошком, но не тут то было. Закончился. Ну и чёрт с ним.       Попытки обнаружить где-нибудь "заначку" - бутылочку с водкой, которая спасала Ваню в запредельно трудных и абсолютно нерешаемых задачах, обернулась так же провалом. Сёстры у него на редкость предусмотрительны. «Боже, а мне ведь работать завтра... Точнее уже сегодня.» — с ужасом вспоминал он, заворачиваясь в одеяло, как в власяницу, но тут же грохнулся с кровати прямо на пол. Причиной данного происшествия стал звук пришедшей на одиноко лежащий среди кучки одежды телефон СМС. Тюленьчиком разочарованный жизнью русский подполз к своим вещам, отрыл мобильник... И чуть не задохнулся.       Подпись простая "Артур К." Не слова боле. Видимо, никаких добрых и нежных слов никогда не предвидится — они у него не в обычае. Сдвинув брови, Брагинский быстро прочитал бесхитростный текст. После сделал это ещё раз десять, чтобы наверняка. Словно пытался сквозь напечатанные буквы узреть то, что было у Артура на уме, когда он это писал. Господи. Зачем он вообще это написал?       Безусловно, это — предложение... поужинать? Посидеть? Поговорить? Но только ли? Со вздохом Брагинский решил, что скорее всего, как всегда, почти ничего. Он отчаянно напугал предмет своего воздыхания: сдавил ему руки, чем, наверняка, причинил боль, поцеловал, да и не раз, что греха таить, не объяснился, да ещё и тогда, в кафе, ляпнул нечто дико похожее на ребяческий флирт. Такое поведение, сто пудов, у Артура было не в чести, но... Но, наперекор всем сомнениям, отчаяние потихоньку отошло на второй план, появилась надежда на какое-никакое будущее этих колких отношений.       Славянин взглянул на время - пол шестого. Через тридцать минут прозвенит его будильник. Совсем не спал... Ну, а куда деваться? Когда ты влюблён, подобное становиться обыденностью. Особенно если влюблён в чопорного англичанина.

***

      Когда Наташа и Ольга поднялись, и, как на шеренгу, вышли на кухню, встретили там поразительную картину, — Иван, вчера грубивший, да и просто напросто сам не свой, готовил блинчики, приплясывал на кухне и улыбался под тихое сопровождение какой-то незамысловатой музыки. — Я так полагаю, - всё ещё не до конца проснувшаяся младшая сестра устроилась за столом и зевнула, - лучше не спрашивать, какая муха укусила тебя вчера, братец? — Доброе утро! - Лучезарно улыбнулся Иван, отходя от плиты и сгребая в объятья каждую девушку по очереди, - Нет. Лучше не спрашивать. Сгущёнку я открыл, она на дверке. И Оль, пока я не забыл. Запиши на мой счёт, пожалуйста, букет роз... В штучек сто. Ольга изумлённо открыла рот. — Э-э-эээто по какому поводу?! — Ну, тут у Бонфуа ссора произошла с его... Эм... девушкой. Да, девушкой. Ну и он попросил. Я ему завезу букетик часиков в шесть, - Расставляя тарелки, как первоклассная хозяюшка банкета, Брагинский неловко краснел. Но этого никто и не заметил. — Ну как скажешь... Эм. Что это ты с музыкальным сопровождением? Что играет? — А, ну... Ничего особенного. Мне недавно безумно полюбилась эта песня, не могу прекратить её слушать, ни к чёрту... — Называется-то как? Слова знакомые — «Brown Sugar». Добрая песня, очень добрая, хех... Поют «The Rolling Stones»... — С каких пор ты увлекаешься музыкой? - Поинтересовалась младшая, разыскивая сгущёнку в холодильнике. — Да так... - Тихо отозвался Иван, - просто вдруг понравилось. У меня есть один замечательный знакомый, который эту песню мне подкинул... — Знакомый? — Да. Знакомый...