Цветы. Просто цветы.

Лондон жил.       Он жил: такой быстротечный, такой серый, но всё же красочный, в необратимо и неистово кружащемся ритме, жил, подобно человеку, и Биг-Бен заменял ему сердце, а люди, словно кровь, двигались маленькими течениями по улицам и дорогам дождливого города. Ярко блистали на фоне всего прочего красные телефонные будки и такие же красные автобусы, ведь ах! — недаром в русском языке слово «красивый» происходит от «красный». Цвет этот безумен, так свеж и так необычен, будто явился из самых недр земли, он делает город ещё более волшебным средь прочих городов, и всё блестит, блестит в свете фонарей, как блестят вывески, отражённые в дождевых лужах.       И близилась на его улицы весна. Дожди шли так же часто, но зато какие! — сияющие, солнечные, радостные, что даже самые хмурые люди будто преобразились вслед за погодой, стали улыбаться более открыто, глаза их становились менее тусклыми. Всё чаще мужчины, окрылённые любовью, спешили за цветами для своей второй половинки, и всё чаще рабочие теряли голову, забывали про свои обязанности и шли гулять по паркам, есть сладости, одним словом — вкушать жизнь. Ах, как же это одновременно сладко и мучительно - любить во время весны! Ты словно теряешь своё тело, не то, что голову, и утопаешь в эмоциях, можешь лишь пританцовывать под песнь ветра и восхищённо вдыхать аромат цветов, свежей, мокрой травы, в то время как иные просто-напросто не понимают тебя и глядят вслед, как на дурака!       Именно этим недугом и был болен Иван Брагинский, с огромным букетом роз, тортом и ласковой улыбкой на лице направляющийся на одновременно любимую и ненавистную ему Руперт-стрит. Он, такой большой и грузный, совершенно не сливался с потоком несущихся куда-то англичан, то медленно шёл, плавно вдыхая и поминутно останавливаясь, то становился быстрее и кружился, распугивая непонимающую толпу. Конечно, они не понимают! Это не им дали второй шанс. И это не они намерены во что бы то ни стало ухватиться за красную ныть судьбы. То-то и оно!       И пускай не угасал в груди его непрекращающийся и неугомонный поток всевозможный чувств отрицательных, в большую силу били эмоции исключительно положительные. Подумать только, весна пришла! И сразу легко стало двигаться, будто плывёшь по течению Конго.       Не достаточно было сомнений, волнения и страха, чтобы заглушить любовь, которой он проникся к человеку, что так скромно позвал его в гости. Сегодня всё обещается быть светлым. И, конечно, Артур тоже проникнется атмосферой. Не может и быть иначе! Весна, весна! И птицы поют, и солнце светит...       Брагинский заходит за угол: свет здесь сокрыт от людского глаза внушительной многоэтажкой, и тень ложится, подобно чёрному шёлку, на весь переулок. А фонарь не горит. Так и не починили его, работягу. Но оно и не мудрено, времени ведь мало прошло с часу поломки. Совсем мало... И как-то сразу померкли голоса птиц. И как-то испарился настрой. Сердце забилось быстрее, но явно не от любви. Скорей от смятения. Когда я зайду туда, что делать мне? Неизвестный мужчина юркнул в подъезд. Иван последовал неуверенно за ним. Смеркалось.

***

      Артур сидел, сложив и поджав ноги на восточный лад, на широком серо-голубом ковре, в окружении подушек, стопки бумаг, второй стопки бумаг, третьей, и, наконец, ноутбука, что премило устроился на коленях его и нисколько не смущён был произошедшим. Мы, конечно, прекрасно осознаём тот неоспоримый факт, что ноутбуки смущаться не умеют и это им вообще противопоказано, но Кёркленд тоже был совершенно спокоен и задумчиво клацал по клавишам, то и дело вздыхая, охая, ахая, или вообще хватаясь за голову, комкая первый попавшийся под руку листок из своей внушительной стопки, швырял его в сторону, потом шёл за ним, расправлял рукой, и снова принимался за дело.       Да, скажете вы, представить такую картину довольно сложно, ведь Артур Кёркленд — сама сдержанность, аккуратность и организованность, но, однако же, дома он вёл себя временами как неандерталец, а затем облачался в пальто, надевал маску непроницаемой чопорности и целый вечер был безупречен. Так вот это работает. Хочешь стать журналистом — научись прежде льстить, врать и лгать на все лады, прими как неоспоримое правило жизни своей, что наглость — второе счастье, а дома можешь хоть на голове ходить, зелья варить и разговаривать с картиной на стене. Кому что нравится.       Он, конечно, был истинным англичанином, и не в порядке очереди у таких забывать о том, что ждёшь гостей. Прозрачный чайник был уже с заваркой, в вазочках разместились на столе конфеты в тёмно-зеленых обертках и порезанные персики; всюду (кроме места, где наш журналист развёл творческий беспорядок) убрано, чисто, красиво, и приди сюда Ревизорро, он ушёл бы с голливудской улыбкой на лице, ибо где-где, а в доме Артура Кёркленда ничто огорчить его не могло, что было невозможно и вообще неправильно.       А про время он забыл, да. С кем не бывает. И посему, когда раздался звонок в дверь, сначала не понял, кто явился к нему, а потом и вовсе перепугался, — это ведь Брагинский идёт! Объяснить самому себе мотивы приглашения русского в гости он решил после, и уже шёл, босой, в чёрных домашних шортиках и зелёном, словно под цвет глаз, свитере, на встречу своему счастью. Или несчастью. Артур ещё не совсем определился, на самом деле.       Замок в двери податливо щёлкнул, и вот они стоят вновь перед друг другом, совершенно разные, но оба до конца не вникшие в суть происходящего с ними за последние две недели. Первое, что бросилось в глаза Артуру, это, само собой, огромный букет и, позвольте, немаловажный презент! — торт, а вот Ивану тонкие ноги, руки, взъерошенные волосы и вообще весь хозяин квартиры в целом. Непривычно было видеть его столь... столь открытым, пожалуй. И не сверкающим злобно глазами, будто ими Кёркленд невзначай пытается выжечь на тебе британский герб. — Здравствуй. - Первым поздоровался русский, чувствуя, как его светлый лик приобретает оттенок аки сеньор-Помидор из старого доброго советского мультика. Иван, кстати, вообще фанат всех советских мультиков вместе взятых, но к сути повествования это, увы, не относится. — Здравствуй... - Челюсть у Артура не отвисла, но, кажется, не произошло этого только благодаря его английскому самообладанию. «Выглядит это странно. Нет, я, конечно, уже понял, что ему нравлюсь, но что-то аж страшно становится. Эти цветы еле в дверь пролезли, честное слово...» — подумалось тогда ему, и он замолчал, разглядывая то своего гостя, то подарки в его руках. Ещё Артур заметил, насколько цветочник выше его по росту, и хотел даже фыркнуть в знак недовольства этим, но у него ничего не вышло. Каждая их встреча будет сопровождаться минутами, наполненными тревожной неспособностью заговорить? — Это тебе, - улыбнулся Брагинский, и сейчас он, наверное, мог бы по привычке неловко почесать затылок, да только обе руки его были заняты, - прости за тот вечер. Как насчёт вкусно поужинать в знак примирения, Артур? — ... Цветы? И-и-и... торт? - Запинаясь, выдавил журналист, напоминающий сейчас человека, который долго не был в магазине и увидел-таки новые цены. - Мне? Ты? Да? — Ну конечно, кому же ещё? - Мягко спросил Иван, стараясь скрыть тот факт, что если Артур сию же минуту не переоденется во что-то более приличное, он взревёт как бык. - Я ведь помню, ты любишь розы. И нет, я тебя ни к чему не обязываю. Это цветы, просто цветы. Просто цветы? — Ну... Спасибо. - Всё так же заторможено отвечал Кёркленд, пребывая в глубокомысленных думах. - Я пойду тогда их в вазу поставлю. И торт порежу. А ты раздевайся, разувайся, проходи и все дела. Скоро вернусь. Артур легонько подхватил букет, так же торт. Исчез за дверью какой-то комнаты (предположительно это была кухня) и, пока Иван ничего не видел, накапал себе валерьянки. Видимо, на всякий случай.       Брагинский даже успел побеспокоиться, что же британец так долго делает на кухне (он мерил себе давление), ещё раз увидеть в голове силуэт журналиста, сердитого и обиженного, как тогда, под фонарём, и немножко разволноваться, что сёстры додумаются позвонить Бонфуа, если сам он, Иван, трубку не возьмёт. Будем надеяться, что французы и впрямь народ изобретательный. И понятливый.       Наконец журналист показался в комнате с вазой, в которой, как раз таки, стоял внушительных размеров ало-бордовый подарок. Кёркленд с явным усилием (В голову Ивана на мгновенье прокрались мысли, что этот чопорный змеёныш по силам уступит и девушке.) водрузил букет на стол, отошёл в сторону и любовно посмотрел на цветы. Красота. — Господи. Скажи мне, Брагинский, к чему такие подарки? Это красиво, очень... Сколько я теперь тебе должен? Иван громко рассмеялся, — Артур не был бы Артуром, если бы и сейчас не вспомнил о деньгах и прочих формальностях. — Как правило, - отвечал он, - за подарки денег не платят, товарищ. Мне достаточно лишь знать, что ты правда рад. — Ну... - рассеяно журналист поднимает глаза на русского и заламывает руки, - это правда неловко и очень мило с твоей стороны... То есть не то, чтобы я счёл это милым, вовсе нет! Просто... Ай, - непостоянный Кёркленд махнул рукой, - неважно. Позволь хотя бы чаем угощу, а? — Буду только за, Артур. - Отвечает Брагинский, добродушно улыбаясь, как и всегда. — Чудесно... - Попятившись, британец снова исчезает за дверью. К счастью, он успел скрыться с места преступления прежде, чем лицо его феерично покраснело. Пронесло.       Наш журналист не знал, каковы будут дальнейшие действия его гостя, и от этого становилось ещё страшнее, чем если бы он тогда стал прятаться от Ивана и его же избегать. Кёркленд с детства не приучен был высказывать своё восхищение чему-либо, он, острый на язык, (как любой порядочный журналист), считал важными лишь подтверждённые факты, что несут смысловую нагрузку и могут заинтересовать минимум пару сотен человек. Соответственно, с появлением нежелания высказывать восхищение, на второй план отошли и прочие эмоции. Посему смущение своё Артур тоже счёл нужным выразить на кухоньке и тут же приступил к выполнению: обхватил свою несчастную головушку руками и пару раз долбанул ей об стену, после чего обнял себя, как психически больной, и сдавленно захихикал. Нормально, почему бы и нет.       Ему хотелось петь, танцевать, и сердце сильно-сильно билось, но британец поспешил сказать про себя самые утешительные слова: «Нет, ты его не любишь, нет, нет и ещё раз НЕТ! Давай сделаем вид, что у тебя тахикардия, идиот несчастный! Забудь этого медведя как счета за газ с прошлого месяца, Артур Кёркленд, чтоб тебя!» Но проверенный способ в этот раз его подвёл. Ах, как жаль.       Вода закипела. Артур ставит на стол поднос, на поднос — чашки, чайник. На всякий случай вдыхает, выдыхает, хотел перекреститься, да передумал. Взял подносик и побрёл в залу, где примерно в таком же состоянии а-ля «весеннее обострение» сидел на диванчике Иван. Сидел и с сокрушением осознавал, что слова «Артур» и «шорты» с этих самых пор его любимое сочетание. — Чай. - Прояснил Кёркленд, заходя в комнату. Он с ужасом понимал, что руки его трясутся и старался найти оправдание тому, почему он такой дурак и не может спокойно поставить чёртов поднос на чёртов стол. Иван оторвался от рассматривания интерьера и с энтузиазмом заговорил: — Какой запах, Артур! - Пролепетал очень странным голосом Брагинский, который, по представлению англичанина, вообще немножко нездоров психически и опасен для окружающих. - Это так приятно, что меня здесь ждали. Ты даже вкусностей приготовил, настоящий хозяин. Кстати, я говорил, что такая одежда тебе очень и... Поднос, а с ним чай и кружки, падают на пол. — Ах, Иисус Мария Иосиф, ну какого же хера это всё происходит именно со мной, а не с другим английским геем с двумя высшими образованиями?! Сволочь! Подонок! - Раздалось в сторону чайника. - Ублюдок, мать твою! Почему я не повесился год назад, когда у меня была более веская причина, чем две разбитые кружки и чайник за 48 фунтов?! Господи, Артур, ты идиот! - Излив всю вселенскую ярость на несчастные осколочки на полу, британец невинно захлопал глазками и повернулся к русскому. - Ой... Я... я это... Ивану захотелось водки, а не чая. Он не видел подобного с тех пор, как у Наташи сломался ноутбук с рефератом. Лицо журналиста на минуту преобразилось в морду василиска. — А-а-а-артур... - Он тихо подошёл к Кёркленду, боясь, что тот прыгнет либо на него и растерзает на много маленьких Иванов, либо отпрыгнет наоборот от него, или вообще в окно, ибо истерички это вообще существа крайне непредсказуемые. - Ты чего?.. — Я немножко переволновался. - С остекленелыми глазами бритт таранит взглядом лужу, что расползается по полу. — Это как раз то, что я уже понял. — Я идиот, прости. Моя дражайшая матушка просто курила во время беременности. — Да не извиняйся, ты же не виноват, что чайник упал. - Нервно хихикнул Иван, поспешно понимая, что фактически виноват он сам, но это не важно. - А что волноваться то?.. Я же не... — Ты не договорил. — Что не договорил? — Что-то там про мою одежду... - Смущённо буркнул журналист, поправляя волосы. — А, ты об этом, - Иванушка удивлённо почесал репу. - Я лишь хотел сказать, что лёгкая одежда тебе идёт. А то я ведь видел тебя только в пальто... Ты в него как в кокон закутался. — Ах. Ну спасибо тогда. Я пойду принесу чай в другом чайнике, да? — А может без чая посидим? — Как это без чая? — Ну вот так вот, на диване, без чая. — На самом деле я переволновался потому, что ты, чёрт подери, здесь сидел и разглагольствовал на тему моего внешнего вида, - со скоростью телеведущей затараторил Артур, - и я не уронил бы этот чёртов, мать его, чай, если бы тебя здесь не было! — Это значит что я должен уйти? — Нет! Это значит, что ты вгоняешь меня в краску, придурок! — А чего ты злой-то какой?.. - Иван рисковал заработать себе нервный тик, но, к слову, Артур, раскрасневшийся и машущий руками, как ребёнок, показался ему на редкость милым и забавным. — Потому что ты меня раздражаешь!.. Ох, боже, - он положил руку на лоб, явно жалея о происходящем в его голове балагане, - заткните меня кто-нибудь... — Я могу. — Что ты...       В следующую секунду одна рука русского легла на талию заносчивого блондина, вторая же свободно разгуливала по его спине, а в рот Кёркленда требовательно вторгся язык Ивана.       Вот так и проси их потом себя затыкать! То ли подействовало на Артура небезызвестное весеннее обострение, то ли он действительно прекратил дёргаться и позволил себя обнять. Однако успокоился он, скорее всего, ввиду крайнего шокового состояния. Англичанин, стоило Брагинскому отпрянуть, мгновенно воззрился на русского. Он смотрел на русского долго. Настолько долго, что мысленное завещание Иван составить уже успел. — Ты... Испачкал свитер, - тихим тоном, словно психолог говорил с крайне нервозным пациентом, заметил славянин, - давай я пока соберу эти... как их... ну осколки. С пола. Да, с пола. Если ты мне ещё тряпочку предоставишь, я буду очень счастлив. — Тряпочка в ванной. В шкафчике, - чуть заторможено отвечает Кёркленд, - ванная это налево из коридора. Там же имеется в наличии ведро. Я переоденусь, с твоего позволения?.. — Да, конечно... — Иван. — Что? — Ты ко всем лезешь целоваться при удобном моменте? — Нет, конечно! - Ванечка выразительно улыбнулся и приобрело лицо его цвет вечернего летнего неба. - Только к тебе. — Ах. Ну да, это, безусловно, успокаивает! - Саркастически отозвался англичанин, прежде чем исчезнуть в дверях, при этом передвигаясь крайне быстро. - Если ты зайдёшь в спальню, ты выйдешь отсюда в четырёх пакетиках, так и знай, Брагинский! - Заорал он, после, совсем неслышно, добавил. - Кретин, господи, полнейший, непереносимый кретин...       Закрыв за собой двери комнаты, которая, как мы с Вами, читатель, поняли, именуется в этом английском логове спальней, журналист в состоянии полнейшей душевной апатии рухнул на светло-салатовое покрывало. Его миссия была предельно проста: одеть что-нибудь другое. Он вообще поразился, почему русский ещё находится не на улице и почему он не додумался его выгнать. Поглядев на свою мину в зеркало, Кёркленд также заметил, что он из себя представляет картину довольно пугающую. Так что вторая миссия, то есть успокоиться и выглядеть безупречно (Учитывая то, что привести себя в норму надо за поразительно короткий промежуток времени), показалась ему посложнее.       А вот Иван, улыбаясь, как и подобает всем придуркамвлюблённым, стоял истуканом и размышлял о причинах столь опрометчивого поступка. Прошу заметить, стоял он с тряпочкой в руке.