The darkest secret, или Истории, рассказанные после ужина в канун Рождества

Холмс-старший уперся ладонями в длинный стол в гостевой зале своего огромного пустого дома и устремил взгляд в темноту. Кожаная обивка кресла со стороны камина раскалилась до такой степени, что можно было обжечься. Высокие, почти готические, окна позади него пропускали внутрь слабый лунный свет, в котором искрился и поблёскивал каждый волос на его голове, а матовая отполированная поверхность стола, казалось, гулко звенела. Высоко под полотком мерцала, рассеивая мягкий округлый свет, антикварная чугунная кованная люстра с нанизанными на неё белоснежными свечами — изредка, если ему случалось переживать нахлынувшую на него душевную тяжесть или ощущать её неумолимое приближение, Холмс-старший просил прислугу перед уходом разжечь её и развешанные по стенам в канделябрах свечи. Он предпринял ещё одну попытку завести музыкальную шкатулку, которую до этого отставил на стол, но в её старом механизме что-то заело — возможно, ржавчина — и она не издала ни звука. Положив её обратно и поднявшись на ноги, Майкрофт глубоко вздохнул и принялся мерить шагами просторное помещение. Неверные отблески пламени то освещали его лицо, обрисовывая почти, кажется, видимые сложные размышления, молниеносно проносящиеся в его могучем сознании, то отступали, отдавая его во власть теней. С рассветом предстояло достаточное, чтобы быть обременительным, количество встреч, добрых две трети из которых проходили за закрытыми дверями в комнатах без окон. Задумавшись, Холмс упустил момент, когда выгоревшее в камине полено треснуло пополам, и огонь постепенно погас, оставаясь слабо тлеть. Шерлок не отвечал на сообщение, хотя никаких сомнений в том, что он бодрствует, не было и быть не могло. Неожиданно Майкрофта посетила отдававшая горечью мысль утопить свои треволнения в доступной ему форме эскапизма, и он принял решение остаток ночи, обречённой на мучительную бессонницу, провести за книгой. Его предпочтения в печатном слове колебались от сухих философских трактатов до сложных романов немецких классиков; поэзию он не выносил так же, как семейные ужины. Поднявшись наверх на опоясывающее залу по периметру кольцо второго этажа, почти полностью погружённое в темноту, он устало привалился спиной к стене у одного из книжных шкафов и закрыл глаза. В дребезжащей тишине, смешиваясь с потрескиванием свечей, взвилась вдруг мелодия музыкальной шкатулки, крохотными звоночками, как маленькими шажками, заставляя его пятиться обратно во времени к объятому пламенем родительскому дому. Она всё замедлялась и замедлялась, низвергаясь в низшие октавы и заставляя кожу покрываться мурашками, и в конце концов, претерпев метаморфозы, превратилась в простенькую: в ней несуеверному обычно политику примерещились слова «Холмс умирает». Майкрофт вздрогнул: сквозь сомкнутые веки ему почудилось какое-то движение, и потому он немедленно распахнул их снова — чтобы встретиться взглядом с тёмной фигурой, сидевшей в его кожаном кресле, забросив ноги на стол; на него было направлено дуло винтовки. Ладони Майкрофта рефлекторно сомкнулись, и он беззвучно, но ощутимо неприятно для него самого царапнул ногтями по шершавой стене. Свечи на стенах, словно на сквозняке, все разом погасли, кроме тех трёх, что трепетали у него над головой. Тень, кем бы она ни была, не двигалась. От неё исходил жар не хуже, чем от оставшегося позади камина — жар, ощутимый с такого расстояния; он навёл его на молниеносно вспыхнувшую и исчезнувшую мысль о световых годах. — Кто ты? — негромко и властно спросил Майкрофт, превосходно, как ему казалось, взяв себя в руки и уняв первый невольный рефлекс животного страха. Он давно этого ждал; учитывая занимаемое им положение, ниточки, за которые он дёргал, головы, по которым он шёл, рано или поздно его должны были попытаться устранить, и гораздо более его изумляло не появление в его доме наёмного убийцы, а то, что он так долго не приходил. Надеясь отвлечь его коротким разговором и выиграть время, он одной рукой нащупывал на наручных часах кнопку вызова охраны. — Посмотри вокруг, — насмешливо сказала тёмная фигура, будто знала о его тщательно скрытых попытках, — и Холмса-старшего прошиб холодный пот. — Ты, — ошеломлённо произнёс он. — Нет, — возразил Мориарти; оружием он сделал приглашающий жест, — ты. Сверху капнуло что-то горячее, мгновенно застывая на коже и стягивая её; следующие две капли упали на пиджак, безнадёжно портя ткань: рефлекторно коснувшись рукой поочерёдно воска на лбу и на плечах, Майкрофт осознал, что перекрестился. Джим рассмеялся, и мелодия из музыкальной шкатулки оборвалась, а свечи у Холмса над головой погасли. — Хочешь сказать, — кашлянув, проговорил сбитый с толку политик, — ты способен сделать так, чтобы пуля достала меня с того света? Полагаю, где-то внутри меня есть сердце**, но… Мориарти отрицательно покачал головой — как почудилось Холмсу, хотя в темноте этого нельзя было увидеть, — с улыбкой. — Слишком пошлая смерть, — почти добродушно фыркнул он. Темнота вокруг оружия зарябила до рези в глазах, и, моргнув, Майкрофт обнаружил, что-то, что он принимал за винтовку, на деле — чугунный кованый канделябр. Джим аккуратно поставил его на стол рядом со шкатулкой — глухой стук эхом разнёсся по зале — и исчез из поля зрения. Тревога внутри всё нарастала, вынудив его оглянуться по сторонам: политик обнаружил, что все книжные полки наполнены одним и тем же бесконечно повторяющимся, как фрактальный элемент или музыкальный пассаж, изданием Библии — и, повернувшись спиной к пустующему внизу креслу, оглядел узкий коридор наверху, выискивая взглядом зловещую тень. Несколько мгновений напряжённой тишины и окружавшей его пустоты в отсутствие какого бы то ни было движения и смущения темноты заставили промелькнуть в мозгу вяжущуюся с усталым облегчением спасительную мысль о том, что вызванные чудовищным переутомлением галлюцинации способны принимать удивительные формы; скользнуло воспоминание о злой шутке, сыгранной младшим братом в попытках выведать у него об Эвр; и как только в душе Майкрофта шевельнулось робко сомнение в виденном и слышанном и начало назревать решение всё же раздеться и лечь спать, тёмная фигура, сотканная из теней, возникла прямо перед ним. В груди кольнуло; он отступил назад, к невысокой балюстраде, по пути попытавшись уцепиться за стул, который с грохотом опрокинул. Тень возвышалась над ним, окутывая его жарким дурманом, отбирая силы и наполняя ощущением неотвратимости. Пожалуй, впервые за свою долгую жизнь Холмс-старший ощутил, как зашевелились волосы у него на голове. Тепло пульсировало, входя в его тело, лёгкие, казалось, иссохли изнутри, и каждый вдох и выдох царапали горло, как если бы по нему полоснули ножом. Он не мог оторвать взгляда от глаз стоявшей над ним фигуры; зрительный контакт был связующей нитью, которую невозможно было разорвать, и ввинчивался внутрь раскалённой спиралью. Выражение глаз, поблёскивавших в темноте, когда в них плясали отблески давно погасшего каминного пламени, более всего вызывало мысли об отчаянии и гневе — возможно, с малой толикой грусти. — Ты не заберёшь его у меня, — негромко произнесла тёмная фигура, каким-то невероятным образом приближаясь и не делая при этом никаких движений; комната поплыла, и потолок начал опасно заваливаться вниз, грозя обрушиться на голову, как иллюзорно падает небоскрёб на фоне облачного неба, если улечься на спину на газон. Майкрофта парализовало. — И сказал Господь Каину, — негромко проговорил Мориарти, всматриваясь в его лицо; взгляд его метался из стороны в сторону, — где Авель, брат твой? Майкрофт невольно крепче сомкнул ладони на перилах. Резное дерево угрожающе затрещало, но выдержало. — Что ты сделал с Шерлоком Холмсом? — спросил он, переходя на шёпот; ни один мускул не дрогнул на его лице, но в глазах разверзлась бездна. — Он сказал, — продолжила тень, — «не знаю; разве я сторож брату моему?»*** Оказавшись вплотную к политику, Джим взял в руки его галстук; петля на шее сама собой стянулась, заставив того судорожно хватать ртом воздух, а края дорогой ткани медленно начали обугливаться. Майкрофт не сводил с него глаз, хотя взгляд его всё больше затуманивался. За его спиной покачнулась, сверкнув, огромная кованая люстра — и, зависнув в высшей точке подобно кабинке на самом верху Феррисова колеса, рухнула вниз, чтобы с оглушительным скрежетом и звоном вдребезги разбиться о поверхность стола, разбрызгивая во все стороны сверкающий хрусталь и обломки нанизанных на острия свечей; они обнажились, отполированные воском, как клыки в оскале ощерившегося хищного животного, поджидавшего его внизу с раскрытой пастью. — Трещина в лупе, — просипел Майкрофт. Джим степенно кивнул, сделав это движение неотличимым от склонённой в почтении головы, и разомкнул пальцы, ослабляя хватку на рассыпавшейся на волокна тлеющей ткани — деревянный поручень треснул, выпуская Холмса из объятий, и он, до последнего мгновения не теряя зрительного контакта, повалился назад, чтобы с раскинутыми в стороны руками упасть на чугунные стержни люстрового скелета, со свистом пронзившие его насквозь. Распятый на них, воплощение благородия и низвержения в царство теней, он конвульсивно дёрнулся и замер с остекленевшим взглядом, всё ещё устремлённым куда-то наверх. Тень у разломанной балюстрады мигнула и рассеялась, но затем снова проявилась внизу, подрагивая, будто на сквозняке. Бережно, двумя пальцами, Джим подобрал со стола одну из уцелевших длинных свечей; повертев её в руке и задержавшись взглядом на липком пятне крови на кончике её, он разомкнул губы и медленно вложил её себе в рот, прикрывая глаза. В отблесках тусклого лунного света, целовавшем пол у его ног, его фигура казалась тоньше человеческой, словно вытянутой вверх, а свеча походила на вонзаемый в горло кинжал. Указательным пальцем он подтолкнул её чуть глубже внутрь, испачкавшись, а затем так же медленно вытащил: на фитиле подрагивала крохотная искорка. Наклонившись к распятию старшего из детей Холмсов, Мориарти заглянул ему в лицо, и его тёмные глаза нехорошо блеснули: зрачки расширились, темнота заполнила их изнутри, белки исчезли. Он осторожно, почти ласково, нанизал свечу на выступающее из груди Майкрофта остриё и дунул на него — вспыхнувшее неверное пламя, затрепетав на сквозняке, заставило мерцать и Джима; вскоре оно выровнялось и, потрескивая, разгорелось — и он растворился в темноте.