The darkest secret, или Истории, рассказанные после ужина в канун Рождества

— Запомни меня, — издевательски проговорил Мориарти, проводя остриём по нежной, холёной щеке, — мужчину, который победил тебя. Адлер, чья исполосованная в струпья грудь медленно, тяжело, едва заметно поднималась и опускалась, прижатая к земле костлявым коленом Джима, вымученно, но всё ещё дерзко улыбнулась. Опалявшее её изнутри пламя билось, как кузнечик, спрятанный в грубых мальчишеских ладонях, не находя выхода, и вставало чёрными всполохами перед глазами. — Не мужчину, — возразила она. Нож на мгновение замер, подрагивая, и, возможно, с какого-то невероятного угла зрения можно было увидеть его балансирующим на кончике лезвия в воздухе безо всякой поддержки. Мориарти чуть сощурился; Ирен закрыла глаза и произнесла: — Демона. Веки её, дрогнув, распахнулись; она шумно втянула ртом воздух и повернула голову на подушке в сторону распахнутого окна. Принадлежавшая к той удивительной породе женщин, появляющихся ныне только в кинематографе и — изредка — в темноте, Ирен Адлер, несмотря на спутавшиеся во сне волосы, сбившееся набок шёлковое ночное платье на таких тонких бретельках, что они казались игрой света в ложбинках меж костьми плеч и ключиц, в лучах лунного света представала не менее опасной и обольстительной, чем в обрамлении какого угодно сонма тканей. Тёплый южный ветер колыхал полупрозрачные тюлевые занавески, скрывавшие натянутую на оконную раму москитную сетку, и они лёгким облаком вспархивали внутри богато убранной комнаты, обволакиваемые запахами, доносящимися с улицы: ещё одним глубоким вдохом Ирен позволила душному цветению, сухости нагретых за день и теперь остывающих камней и лёгкой примеси специй просочиться в свои лёгкие, проникнуть под шёлковую ткань и атласность кожи, внутрь её самой — и ощутила, как болезненно кольнуло сердце. Её охватило беспокойство, какое никогда не приходит к людям при свете дня. Где-то вдалеке на улице слышны были голоса засидевшейся допоздна за тонгбой и фени** компании; едва уловимым звоном в ушах жужжали по ту сторону сетки жадные до сладости и соли плоти насекомые. — Кейти***, — позвала она негромко, и в голосе её сочетались властность и затаённый страх, как у загнанного в ловушку хищного зверя. Жаркая ночь поймала её голос в глухие силки; слово повисло, барахтаясь в воздухе, как в густой смоле, и не получило никакого ответа. Медленно спустив изящные ступни с высокой кровати и отодвинув тонкое сатиновое покрывало, Ирен поднялась с постели. Тёплый деревянный пол не принёс блаженного охлаждения; чуть влажное короткое платье скользило по коже, повторяя соблазнительные очертания ягодиц — эта женщина не имела обыкновения наряжаться в бельё, отправляясь спать. — Кейти! — повторила она чуть громче, и отчего-то звук её собственного голоса, словно подцепив крюком под солнечное сплетение и заставив на мгновение задохнуться горячей духотой, перенёс всё ещё затуманенное сновидением сознание на короткое мгновение к тому дню, когда она в последний раз попыталась связаться с Шерлоком Холмсом. — Просто напиши ей, — взорвался Джон, и его гнев, в отличие от голоса, без искажений достигал ушей Ирен, — позвони ей, сделай что-нибудь, пока у тебя ещё есть шанс — потому что этот шанс не будет предоставлен тебе вечно. Порыв ледяного колкого ветра забрался под шаль; она сердито-разочарованно поджала губы, чтобы удержать рвавшуюся наружу горечь. — Он исчезнет, не успеешь оглянуться, — произнёс доктор, и ей не стоило большого труда представить себе его выражение лица, вертикальную складку тревожных морщин на лбу, гневную и печальную, столь упрямо пытающуюся обозначиться у неё самой. Облачённой в перчатку из тонкой кожи рукой Адлер потянулась к своему левому уху; медленно, но решительно вытащила из него крохотный микрофон — и, намеренно избегая смотреть на него, бросила на порог, чтобы, поколебавшись, наступить на него каблуком. Наушники на черневшей на стене голове бизона издали почти неслышное тихое шипение и выключились: последний подарок Джима Мориарти, последний жучок на Бейкер-стрит, последний софит на сцене для сольного выступления Шерлока Холмса в Большой Игре был выведен из строя. Ирен повернулась спиной к двери с блестящими «221В» на ней и, закутавшись в шаль поплотнее в попытках защититься от пронизывающей насквозь лондонской мороси, пошла прочь. — Не успеешь оглянуться, — повторил Джон Уотсон ей вслед. Из размышлений её выдернул сигнал мобильного телефона, лежавшего на тонконогом столике у кровати; сама того не заметив, будучи погружённой в воспоминания, она подошла поближе к окну и обнаружила себя вглядывающейся вдаль расфокусированным взглядом. Мерзким конвульсивным движением в яблочной чревоточине шевельнулась в душе не надежда даже, а тень её, но и этого хватило, чтобы вызвать у Ирен гнев на саму себя. Сердце кольнуло снова, словно обратилось в тряпичную куклу, изображавшую её саму — всю насквозь пронизанную раскалёнными добела иглами. Чуть покачнувшись, она подошла к постели и взяла телефон в руки. На экране вспыхнуло на долю секунды её сообщение, датированное 9 января этого года: «С днём рождения. ICU****» — а затем появился, прерываемый прыгающими по экрану помехами, системный коммуникат о подтверждении успешной рассылки всех содержащихся во внешней и внутренней памяти данных адресатам телефонной книги. Тонкие, выпирающие лопатки разошлись в стороны, словно она намеревалась развернуть крылья, когда её ладони спрятали лицо. Очередное дуновение горячего зыбкого ветра за её узкой спиной снова взметнуло нежный тюль, укрывая её полупрозрачным саваном. Незадолго до рассвета Кейти, разбуженная сердитым криком с улицы, призывавшим пьяную компанию разойтись по домам, набросила на плечи халат из хэмпа***** и отправилась в спальню своей хозяйки, чтобы, замерев на мгновение в дверном проёме, броситься к её ногам — и целовать, беззвучно плача, обретшие долгожданную прохладу ступни, замершие в нескольких сантиметрах от нагретого, сильно пахнущего смолой пола; разраставшаяся и обретавшая силу вместе с грядущим восходом солнца могучая песчаная буря, обрушиваясь на дом, легонько раскачивала их под скрип закреплённой на потолочной балке верёвки.