The darkest secret, или Истории, рассказанные после ужина в канун Рождества

Вставая из-за стола, Шерлок в очередной раз разгладил указательным и средним пальцами обеих рук тканевую чёрную повязку на глаза, которую собирался надеть. Возможно, в этом жесте можно было обнаружить тревогу, но, если она и успела промелькнуть на лице детектива, то мгновенно сменилась болезненным оживлением. Завязав узел покрепче, он встал на середину комнаты и сцепил вместе руки, как гротескное изображение молящегося; со стороны, на случай бесцеремонного вторжения кого бы то ни было в его личное пространство, это должно было выглядеть так, будто он погружается в Чертоги. Из-за ощущения, подобного тому, что возникает при горячке, когда носовое дыхание становится невозможным — слишком жарко — Холмсу-младшему приходилось дышать сквозь приоткрытый рот, а голова казалась увесистым сплавом раскалённого кадмия со свинцом, от чего только острее чувствовался металлический привкус в носоглотке. Он чуть ослабил душивший его воротник рубашки и сосредоточился на напряжённом вслушивании в пространство. Тишина была угнетающей и едва-едва колебалась; следуя ей, Шерлок медленно принялся раскачиваться, затем — сделал шажок в сторону, потом отступил назад, слегка наклонившись, и понемногу отгородился от существующей реальности. Словно в замедленной съёмке, словно за струны, словно по зову — руки его приподнялись, устремляясь вперёд. Тени окружили его, и редкие всполохи света отступили, вжимаясь в стены; дрогнули, звякнув стёклами, окна. Уплотнившаяся темнота оказалась у его груди, совсем близко; Холмса обдало волной горячего, душного воздуха, и его обожжённые ноздри затрепетали. Он не сдержал короткого, лёгкого вздоха облегчения, похожего чем-то на тот, что выходит при подавляемом плаче, и уголки его губ дрогнули в улыбке. Шаг его стал твёрже, руки сомкнулись вокруг формирующегося из теней Джима Мориарти, пальцы коснулись ткани из дорогой тонкой шерсти — и наконец, явившуюся утолением голода, кислотой во рту, свежестью ума, Шерлок услышал музыку. Его измождённое лицо расцвело, а потухший взгляд заискрился — be not afraid to walk in the shade* Темп танца не возрастал, оставаясь размеренным и тягучим; так порой последняя подуманная словесная мысль без конца повторяется в уставшем мозгу, изменяя тембр и тональность, пульсируя, вибрируя и превращаясь в мигрень; и при попытках записать её белизна бумаги разъедает глаз, а произнесённая, она изъязвляет гортань. Шорох туфель о пыльный пол, ровное дыхание — save one, save all, come try! Шерлок запрокинул голову назад и улыбнулся; повязка немного сбилась, но он не обратил на это внимания — look down, with dark gaze, from on high взвихрившейся темнотой Джим материализовался позади него, спиной к его спине, поддерживая его падение и останавливая его, задержался на мгновение и снова исчез, чтобы проявиться из темноты в дальнем конце комнаты — let Death make a room предоставив пустоту в распоряжение Холмса, а Холмса — в распоряжение пустоты. Ему не было необходимости смотреть на Шерлока, чтобы движения их губ и рук совпадали; один из них говорил, другой — вынуждал говорить, и цикл смещений ролей был бесконечен, и игра была бесконечна, и в этом была её красота, и в этом заключался смысл; приоткрыв рот на округлом, трепещущем, жадном «о», Мориарти прислонился щекой к прохладе двери и, поглаживая её кончиками пальцев, прикрыл глаза. I that am lost, oh who will find me? Холмс за его спиной замер, словно споткнувшись о невидимую преграду, и обернулся: невидящий взгляд его под повязкой был устремлён на ладонь Джима, тенью лежавшей на деревянной поверхности. Скрипнула ступень лестницы, и Мориарти чуть улыбнулся, не открывая глаз. Шерлок сделал шаг вперёд. В дверь деликатно постучали. — Может быть, откроешь, Шерлок? — Нет, — низким голосом ответил тот, чуть наклонив голову набок. Одной рукой он потянулся к лицу и приподнял повязку; глаза его были широко раскрыты, но видны были только белки, плывшие светлыми смазанными пятнами в непроглядной темноте. — Совсем один, без света… По ту сторону двери миссис Хадсон заломила руки, одновременно и сердясь, и расстраиваясь. По эту — мягко поглаживавшая её ладонь Мориарти остановилась, упёршись в вертикальную плоскость: от неё по древесным волокнам медленно распространялось тепло. — Это для дела, — плюнул Холмс; пальцы его подрагивали. — Но, дорогой… — ВОН! — взревел он, и, видимо, в голосе его отразились и жар, и темнота, потому что миссис Хадсон испуганно отшатнулась. Стремительно отступая назад, она споткнулась и, чтобы не упасть, ухватилась за дверную ручку — раскалённую добела; боль была так сильна, что у неё потемнело в глазах, и на секунду померещился прямо перед ней сгорбленный силуэт невысокого мужчины с тяжёлым взглядом и печальной тёплой, не вяжущейся с ним улыбкой. Отдёрнув руку, миссис Хадсон окончательно потеряла равновесие, оступилась и спиной вниз полетела с лестницы; в те несколько мгновений перед тем, как её позвоночник, хрустнув, изогнулся под неестественным углом, ударившись об угол ступени у подножия, а голова, безжизненно мотнувшись в сторону, опала на грудь, её взгляд был устремлён на обуглившееся чёрное пятно в обрамлении струпьев кожи на собственной ладони: в ушах звенел доносившийся с верхнего этажа «Медленный вальс» для скрипки Иоганна Штрауса.