The darkest secret, или Истории, рассказанные после ужина в канун Рождества

«Когда-то давно у меня был близкий друг, и я оставил его одного; я не намерен повторить эту ошибку снова,» — без конца и начала сердито повторял голос Шерлока в голове постепенно пьянеющего Грегори Лестрейда; а где-то рядом вился, как назойливая и глупая желающая ласк уличная девка, один из множества ненужных фактов, которыми в изобилии обладает каждый из нас: температура пламени в горящей сигарете — 700—800°С. Жаркая пучина горючей смеси человеческого пота и парфюма, оглушительного дешёвого рока с басами, ощущавшимися толчками в желудке, и гомона голосов, которая мощной волной ударяла его в грудь, словно он прыгал в неё с обрыва раз за разом — падал и всё никак не мог упасть — подхватывала и кружила, одурманивая и увлекая за собой к самому краю глаза бури, которым была, разумеется, барная стойка. Шестая (или седьмая?) по счёту «текила бум» приблизила преображение небольшого паба в духе гаррисовского «местечка за углом»** в душное подобие иллюзорного места, скрывающегося за понятиями «дом» и «веселье», ещё на шаг (к обрыву?), и Грегори выудил из внутреннего кармана кожаной куртки портмоне, чтобы заказать следующую связующую нить к продолжению собственных вялотекущих размышлений. Весь вечер его одолевали совсем ему не присущие сомнения, и он не мог определиться и прийти к согласию с собой относительно своих желаний — это утомляло и злило, и потому, получив стопку, он ударил ею о стол резче обычного. На то короткое мгновение, пока подслащённая спрайтом текила маленьким шипучим взрывом вспенивалась у него в горле, бар перевернулся вверх тормашками — шаги по потолку — а потом рухнул обратно. Смуглый бармен лет двадцати шести по ту сторону стойки встряхивал запотевший металлический шейкер в такт игравшей музыке; погружённый в свои мысли Грегори отрешённо засмотрелся на него. Чуть побелевшие от напряжения подушечки пальцев, выступившие на тонкой руке вены, местами мокрая и слишком тесная рубашка, встрёпанные волосы. близкий друг Разогретое алкоголем тело всколыхнулось, томимое непонятным желанием; Лестрейд шумно выдохнул и одной рукой расстегнул верхнюю пуговицу — его одновременно и клонило в сон, и тянуло танцевать, и ныл где-то внизу мочевой пузырь, и не хватало никотина в крови; всё было не так, и прежде всего — неумолкающая болтовня Холмса в его собственной голове. Крепкая шея, чуть сутулые узкие плечи… столь назойливый, что временами мелькала шальная мысль о том, что детективный бес освоил телепатию и вознамерился довести до ручки всех и каждого прямой трансляцией дедуктивного метода… я оставил его одного Виктор Тревор?.. Джон Уотсон?.. Грегори облизнул губы. Музыка и текила, Шерлок Холмс и одиночество — пульсировали в его висках, словно внутри его головы оказался маятник. Гладкая блестящая отполированная поверхность барной стойки отзеркаливала танцевальные огни, прыгавшие разноцветными пятнами. Полуулыбка, внимательные глаза… Стряхнув оцепенение, Лестрейд обнаружил себя бесцеремонно пялящимся на темнокожего мальчишку почти вдвое младше его самого. Бармен улыбнулся и перегнулся через бар. — Классная рубашка, — заметил он; от него приятно пахло чем-то вроде лаванды, свежим и лёгким, совершенно не подходящим всему, что их окружало. — Спорим, ты полицейский? не намерен повторить Грегори тряхнул головой, чтобы избавиться от наваждения. Совсем рядом с его стаканом на стойке была кем-то выцарапана заглавная «М», и он постарался сосредоточиться на ней, чтобы прийти в себя. Его правой руки мимолётно коснулись прохладные пальцы — приглашающе, обещающе, легко, как мысль о глотке свежей чистой воды среди обжигающего песка и лезущей в горло офисной пыли. Парнишка, сверкнув глазами, бросил в хайболл четыре кубика льда — несмотря на грохочущую музыку, Лестрейд хорошо расслышал, как они нежно стукнулись о стекло — и плеснул дорогого виски. — За счёт заведения, — подмигнул он. ошибку — Уходи! — в сердцах воскликнул инспектор, обращаясь к Шерлоку Холмсу, и юноша отпрянул от него с видимым разочарованием, окинув напоследок заинтересованным взглядом, а потом отошёл в дальнюю часть бара, где вокруг него сгустилась темнота. К сомнениям и усталости добавилось осадочное чувство вины, осевшее где-то глубоко, кажется, в желудке, и немедленно начавшее проситься наружу; крякнув, Лестрейд поднялся на нетвёрдые ноги, машинально подтянул брюки за ремень, взял виски со льдом и направился к узкой двери с табличкой «smoking area». Беспечный эскапизм; гарантия отсутствия внешних раздражителей и гармонии с собой длительностью в три-пять минут и стоимостью в девять с половиной фунтов — то что нужно. Всполохи цветных прожекторов освещали, выхватывая из потной толпы, лица — и чем дольше Грегори шёл, тем больше они пугали его: отсутствующие, искажённые, сплошь зелёные или оранжевые, лишённые проблеска мысли: так, вероятно, видит Шерлок Хо… он исступлённо замахал руками, прогоняя возобновившийся кошмар, и ушиб кого-то локтем по носу, и в этот момент во всём пабе мигнул свет и наступила на короткое мгновение тишина. Инспектор бросился к двери, как можно скорее преодолевая расстояние до неё, многократно увеличенное человеческим лабиринтом; музыка возобновилась, и, перед тем, как выйти наружу, он зачем-то оглянулся и наткнулся на взгляд из-за барной стойки — настороженный, симпатизирующий, непокорный. Толкнув её, он оказался в узком обшарпанном тупике маленькой грязной улочки. Вдоль стен, нагромождённые друг на друга, высились ящики с пустыми бутылками из-под пива; справа, сквозь мутное стекло под длинным тканевым выцветшим навесом, виден был пожелтевший белый когда-то кафель закрывавшейся кухни, мельтешение убиравшихся там поваров, которые наконец-то могли уйти домой на короткий отдых. Схлынула волна шума и дурноты, словно оставшись в другом измерении; трескучая древняя неоновая вывеска над головой монотонно гудела в тон вентиляции и холодильникам. Похлопав себя по боковым карманам куртки, Грегори нащупал пачку сигарет и сунул одну из них себе в рот. Зажигалка отыскалась в заднем кармане брюк; газ в ней почти кончился, и она никак не желала заработать. Жёсткое металлическое колёсико болезненно чиркнуло по коже, но палец соскользнул, и потому огонь вспыхнул только на мгновение. Щелчок за щелчком возвращалось раздражение, которое инспектор, как ему казалось, оставил внутри паба. Уличная прохлада, насыщенная запахами общепита и — временами, вместе с порывами ветра — пикантными ароматами из мусорных контейнеров неподалёку, вынудила его закутаться в куртку поплотнее. Лестрейда слегка мутило, и отчего-то избавление неизъяснимо описывало круги у лаванды: «По возвращении, — решил он про себя и мгновенно ощутил, каким радостным облегчением обернулась эта идея, — дам ему на чай. Спрошу…» Он нахмурился, поскольку на противоположной стороне улочки ему померещилась невысокая сгорбленная фигура. Лестрейд щёлкнул зажигалкой ещё раз, и его прошиб холодный пот: силуэт пропадал, стоило ему оказаться вблизи света, с каждой новой вспышкой приближаясь к нему. Сощурившись, он вгляделся в темноту: незнакомец был, судя по всему, мужчиной, и держал руки в карманах; нехорошее ощущение заныло где-то внизу живота. Наконец, на кончике зажигалки затанцевало маленькое слабое пламя, и, зажегши сигарету и затянувшись, инспектор сделал обжигающий глоток виски; холод льда, коснувшегося губ, немного отрезвил его, и он незаметно локтем нащупал в жилетке под курткой кобуру. Выдохнув, он закрыл глаза, и снова ему придала сил свежая мысль; всё казалось мутным и отчасти ненастоящим, кроме сокровенной важности короткого разговора. «Чем чёрт не шутит, » — уверенно подумал Грегори и открыл глаза. Чудовищно искажённое потусторонней гримасой лицо возникло почти прямо у него перед глазами: тёмные, казалось, вовсе лишённые зрачков глаза, взгляд которых вызывал резь и тошноту и в то же время притягивал, заставляя смотреть ещё и ещё, растянутый — куда шире, чем позволяет человеческая анатомия — в дикой улыбке рот, дымчатая, словно состоящая из осевшей в воздухе сажи, кожа, от которой исходил жгучий жар, опаливший мгновенно его лицо, как если бы он засиделся у костра. Существо застыло вниз головой, опираясь ногами о внутреннюю сторону навеса; законы гравитации были ему не писаны. Желудок сжался в комок; подавив рвотный позыв, скованный животным ужасом инспектор одним махом опрокинул в себя виски вместе со льдом и швырнул стакан в сторону сгустка темноты; тот в полёте изменил траекторию и разбился о противоположную стену с громким звоном. Тень улыбнулась ещё шире; казалось, вот-вот, и голова её разделится на две части. Лестрейд проворно выхватил кольт и в приступе какого-то безумного отчаяния, интуитивно цепляясь за край пропасти, выстрелил. На долю секунды вместе со вспышкой огнестрельного оружия наваждение исчезло, но тут же показалось снова — оно бежало по полотну так быстро, что словно смазывалось, рассеиваясь в воздухе. В баре внутри послышались крики; с каждым выстрелом тень исчезала и вновь появлялась несколькими шагами ближе, и стрельба иллюзорно приближала её; что бы он ни делал — холод от проглоченного льда царапал горло, распирая его изнутри, и боль стремительно нарастала, как будто вместе с приближением чёрного раскалённого силуэта. Грегори, поперхнувшись, кашлянул, и почувствовал, что задыхается; на грудь стекло что-то горячее. Сделав над собой усилие, он выплюнул льдинки на подставленную ладонь и увидел на ней крохотные осколки окровавленного стекла: на его тёплой коже они таяли, превращаясь в воду. В глазах потемнело; тень настигла его и растворилась, окутав светонепроницаемым облаком. Лестрейд выронил кольт, схватился руками за шею и, внезапно ослабнув, сполз вниз по стене, пытаясь зажать взрезанное изнутри горло. Прямо над ним нависало мутное желтоватое ночное небо на трущобных задворках, краем глаза он видел заднюю дверь какой-то то ли забегаловки, то ли прачечной; когда, влекомая его дыханием, кровь запузырилась в его широко раскрытом рту, словно он был насаженной на крючок рыбой, неоновая вывеска прекратила мигать и ровным светом окрасила всё вокруг в яркий красный.