Слова немы, мой мальчик

Сержик стоял в аэропорту и смотрел на летное поле. Это была его первая полностью самостоятельная поездка за границу, и он справился. Оказалось совсем нетрудным и билеты покупать, и визу получать, и все остальное, проходное. В «ОЛ» было затишье, хотя Джин Кузьминский сказал, что с удовольствием сделает ему новое портфолио. Сержик очень удивился еще, но решил подождать. Может, что-то изменится. Мама удивилась не меньше, когда Сержик выбрал Дрезден. А ему просто понравился город, замечательный стойкий город, восстановленный из руин и юный, несмотря на свой возраст. Сержику сначала понравилось, как звучит название города, а потом он посмотрел все те здания, музеи и площади, которых было до неприличия много, и очаровался. В Швейцарию он не хотел, потому что не хотел. Берлин был слишком шумным и мультикультурным, Гамбург слишком индустриальным и прагматичным. А неподалеку от Дрездена еще и Лейпциг и все эти книжные вещи, и в Потсдам можно съездить, а там же еще и Сан-Суси и всякие Шарлоттенбурги, замки, лены, мельницы. Он с огромным удовольствием просвещался и решал, что школа школой, но и в городе будет где полазить. И Сержик, потемпературивший пару дней перед отлетом, когда понял, что пути назад нет, стоял, чувствуя пульсацию крови, стыдливое возбуждение и странный зуд в зубах, смотрел на летное поле в Берлине и пытался закрыть дверь в прошлое, чтобы пободрей смотреть в будущее. Таможенный досмотр он прошел быстро, тетка, которая смотрела вещи, была добродушной индианкой лет тридцати, говорившей на мягком и неторопливом немецком, и она жизнерадостно взялась флиртовать с Сержиком, у которого начали полыхать уши. Выйдя из здания, он долго стоял на улице и смотрел на небо – такое же голубое, как и в Москве, а затем начал осматриваться. Сержик по своему обыкновению выбрал позицию в стороне от самого главного потока жизни и как можно подальше от стоянок такси: к ним он испытывал неприязнь после московских извозчиков. А еще он хотел посмотреть на хваленую Немецкую железную дорогу. Да, здесь есть чем заняться девятнадцатилетнему до бесконечности одинокому парню без определенных целей в жизни. Мама как обычно пообещала его проводить, но за два часа до рейса позвонила и сказала, что просто обязана быть на работе, но Сержик ведь большой мальчик, справится и сам, правда? Сержик вежливо промолчал в ответ, но в носу все-таки защипало. Он тянулся в аэропорту в самом хвосте очереди, время от времени оглядываясь, надеясь, что она все-таки вырвется, но ему позвонил отец, сказал, что одобряет его самостоятельность, порекомендовал технический музей в Берлине, поахал, что Сержик не доедет до Бонна и музея современной истории там, пожелал счастливого пути и отключился. Сержик подумал, что технический музей – это неплохая идея, а в Бонн пусть он сам едет, и тяжело вздохнул. И вот он после самолета и перед железной дорогой. В вагоне до Сержика никому не было дела. Людей было немного, они были ярко выраженными студентами, читали, слушали музыку и лениво переговаривались. Сержик умудрился очутиться в отсеке вагона, в котором были пассажиры с животными, и первые сорок минут поездки до пересадки переглядывался с добродушным сенбернаром, радостно ему улыбаясь. Иришка обещала делать фотографии Пушка с Лялькой, чтобы Сержик не сильно по ним скучал, но разве фотографии сравнятся с шумным дыханием, веселым поблескиванием глаз и выразительным хвостом в полуметре от тебя? Хозяин сенбернара, заметивший интерес Сержика, радостно поприветствовал его, сначала на немецком, потом на английском, а потом перешел на русский к вящему удивлению Сержика – на неплохой русский, с легким акцентом. Сержик не горел желанием трепаться с очередным словохотом, ему и в самолете хватило удовольствия – с одной стороны сидела шумная тетка, которая чуть ли не клещами вытягивала из него, есть ли у него девушка, а потом активно навязывала дочку его возраста, сзади не менее шумная пара не могла определиться с тем, сколько спиртного много. Но парень был добродушным, как и его сенбернар, который, положив морду на колени Сержику, с удовольствием подставлял голову под Сержиковы пальцы и даже попытался лизнуть, несмотря на намордник. Хозяин Соуса охотно рассказал, что он любит купаться, дружит со всеми кошками, и поэтому у него хронически поцарапан нос, и очень любит охотиться за кротами. Сержик слушал его и радостно улыбался, гладя Соуса. Он незаметно для себя сказал, что едет в языковую школу, но поступать в вуз в Германии не собирается, хотя кто его знает, но школу закончил. Только в этом году, смущенно признался Сержик. Парень недоуменно посмотрел на него: это рано или поздно, что Сержик так смущается? Пришла очередь удивляться Сержику, выяснившему и про тринадцатилетний школьный курс, который нередко растягивался, и про трудности поступления в вуз, и про то, как в Германии все любят усложнять. Это было интересно, но парень извинился, сказав, что ему нужно выходить, похлопал его по плечу, протянул руку, которую Сержик робко пожал, дернул Соуса за поводок, возмутился его ленью, позволил ему напоследок пристроить голову на коленях у Сержика и ушел. Сержик не выдержал и выглянул из окна. Соус торжественно вышагивал рядом с хозяином, ритмично помахивая хвостом в такт тяжелой поступи. Хозяин что-то бодро ему говорил. Сержик не сдержался и улыбнулся. Какие они все-таки милые! Больше с Сержиком никто не говорил, но выйдя на перрон и решив еще и кофе на вокзале попить в честь своей полностью оформленной самостоятельности, Сержик снова услышал русскую речь. Он втянул голову в плечи, сбивчиво поблагодарил, путая немецкие и английские слова, взял кофе и отошел как можно подальше от людей, которые могли бы слишком усердно, на Сержиков взгляд, обрадоваться земляку. Школа, которая чуть ли не институтом благородных девиц называлась и на Смольный размах на своей интернет-странице претендовала, внутри была куда как проще, обшарпанней, битком набита народом самых разных возрастов и национальностей. Кураторша, которая усердно и почти искренне улыбалась, представилась Бианкой – и ведь на самом деле была блондинкой, правда, с тевтонскими чертами лица, а не итальянскими – и начала собеседование, тщательно выговаривая слова и говоря слишком уж медленно. Сержик внимательно и с каким-то детским интересом следил за ее губами, но заметил, что она еще медленней говорить начала. Он набрался смелости и заглянул ей в глаза. Она поинтересовалась, понимает ли он ее. Сержик несмело пожал плечами и сказал, снабдив свой ляп убойной дозой щенячьего взгляда, что ему интересно, как она артикулирует звуки. Бианка умиленно заулыбалась и сказала, что это их нормальная практика, что собеседование призвано не только установить уровень владения языком, но и намерения, но что в первую очередь студент (да, именно студент! Они гордо именовали эту забегаловку институтом, а людей, в нем учившихся, студентами. Пафосно, однако, ехидно думал Сержик, скосив глаза на ковролин, частью выцветший и вытертый, а частью покрытый пятнами) должен чувствовать себя комфортно. Разумно, подумал Сержик и решил помочь ей установить его уровень и намерения. Бианка поинтересовалась, в какой вуз Сержик собирается поступать, и была очень удивлена, узнав, что это как раз Сержика и не интересует. Она попыталась все-таки впихнуть его на курсы, которые как раз занимались подготовкой абитуриентов к языковому экзамену, но напоролась на невесть откуда бравшееся в Сержике упрямство. Его интересовал только разговорный язык. Затем Сержик был оставлен на девяносто минут, чтобы сделать оценочный тест. Бианка заглянула, чтобы предложить кофе, но Сержик попросил воды. Сержик с интересом просмотрел тест, затем еще раз просмотрел его и задумался. Мысль в его голове была исключительно странная. Бианка сказала, что будут оценивать, дотягивает ли его уровень знаний до третьей – самой высокой ступени. И если то, что она дала – это самая высокая, то с какими крохами знаний, то есть основами, они имеют дело на низшей? Тест был очень простым, сиди себе да варианты ответов выбирай, только в конце пара предложений, где чего-то написать надо было. Сержик постарался сделать их без ошибок, а потом еще двадцать минут сидел и перепроверял, решив, что раз такой простой тест рассчитан на такое колоссальное количество времени, то наверняка должен быть подвох. Подвох отказывался находиться. Сержик откинулся на спинку стула и задумчиво разглядывал бланк. Бианка вернулась и предложила ему перекусить неподалеку, а потом ему будет предоставлена возможность познакомиться с Герром Финком, директором Института. Сержик охотно согласился, от перекусить он не отказался бы. Стресс перелета давал о себе знать. Вокзальный кофе, да еще с молоком, притупил голод, но это было не менее трех часов назад. Три часа сорок минут, поправил себя Сержик и, выходя из здания, огляделся. Было тихо в сравнении с Москвой, и очень много зелени. Сержик постоял немного, а затем решил пойти в кафе, которое Бианка ему рекомендовала. Но ему предстояла исключительно сложная вещь, определить, куда идти. Так, выйдя, повернуть налево, пройти до конца улицы, на светофоре снова налево. Сержик посмотрел в одну сторону, в другую, проверил, на какой руке часы, и пошел в ту сторону. Кафе было не совсем кафе, а кафе при булочной. Сержик смотрел на витрину и колебался между сандвичами с мясом, с мясом и индейкой. Продавщица, молоденькая тумбообразная барышня с ярко-оранжевыми волосами, поинтересовалась, что ему предложить. Сержик посмотрел на нее и с дерзостью, которой сам от себя не ожидал, спросил, есть ли у них сандвичи с рыбой. Девушка, очевидно, знавшая, что за народ и из какой языковой школы у них пасется, охотно начала ему рассказывать, где рыба, где не рыба, но и мяса нет, а где почти вегетарианский – с яйцом и тильзитским сыром. Сержик посмотрел на доску с напитками. И один сплошной кофе. А капуччино упорно не хотелось; просто потому, что слишком свежи в памяти были вечера, когда его поили кофе со взбитым молоком. И слишком хорош был вкус кофе тогда. Девушка поинтересовалась, хочет ли он что-нибудь еще, и Сержик на свою голову брякнул то, о чем думал – капуччино. И сидел двадцать минут, помешивая его ложечкой, снимая пену пальцем, прихлебывая, глядя в окно и стараясь думать о погоде, о том, что людей на улице не очень много, что напротив книжный магазин, что вечером нужно будет поинтересоваться, есть ли поблизости фитнес-клуб, что ли, и не думать о тех вечерах, которых ему так не хватало, особенно теперь, когда у него было столько времени. Сандвич он взял с собой, поблагодарил девушку и пошел, жуя его на ходу. Ему предстояло три месяца, которые он должен провести с пользой, а не думать о розовом слоне. Не думать о серых глазах, не думать об улыбчивом рте, о ласковом голосе; не думать о Ляльке, Пушке, поле, по которому они носились, пусть и в последний раз. Сержик не смог сдержать вздох. Ему было до неприличия тоскливо. Сержик помялся перед дверью в бюро, но решил заглянуть. Бианка сидела за столом и просматривала что-то на экране компьютера. Увидев Сержика, она заулыбалась, поинтересовалась, как он нашел кафе, понравилось ли ему там, и прочее, прочее. Сержик смущенно улыбался и глядел на нее довольными карими глазами. Как хорошо, что вся европейская цивилизация такая экстроверсированная, как Анастасия говорит. Бианка умудрилась между прочим похвалить его за отлично сделанный тест и растерянно захлопала глазами, когда Сержик уставился на нее с откровенно недоуменным выражением на лице. - Что-то не так? – осторожно спросила она. Сержик подумал, подобрал слова и попытался объяснить, что в школе у него результаты были скорее удовлетворительными, чем хорошими, и ни при каких обстоятельствах не отличными. Бианка заулыбалась и начала рассказывать про то, что мотивация... личностно-ориентированный подход... дидактическая составляющая..., а Сержик улыбался, глядел на нее прозрачными глазами и думал, что она скорее всего учительница младших классов по призванию, и ей бы в школу к детям, а не взрослым по ушам ездить. Наутешавшись на полнедели вперед, Бианка наконец сказала, что Герр Финк с удовольствием познакомится с новым студентом и попутно даст ему подписать договор; Сержик с трудом сдержал вздох облегчения по поводу окончания говорильни. Бианка встала и вышла из-за стола, подошла к приоткрытой двери и поинтересовалась на куда более беглом немецком, может ли Герр Штудент Михайлов войти. Сержик почему-то подобрался, недоброе предчувствие только усилилось, когда до него донесся бодрый опереточный баритон. Он поднялся и как агнец на заклание проследовал за Бианкой. Она сделала шаг в сторону, приглашая его войти. А за столом сидел невысокий худощавый мужчина лет пятидесяти, с аккуратной бородкой, ежиком темных с проседью волос, с шикарной костной структурой лица, прелестными улыбчивыми морщинами и лукавыми серыми глазами, поблескивавшими за стеклами очков. И можно было бесконечно говорить, что это не он, но иллюзия узнавания сыграла с Сержиком злую шутку, и долгие две секунды, которые ему было невыносимо больно, он смотрел на него и не дышал. Наконец Сержик собрался с духом, сделал шаг вперед и осторожно пожал протянутую руку, которую предупредительно вышедший из-за стола Герр Финк ему протянул, даже улыбнуться смог. И все двадцать пять минут собеседования, он слушал и не слышал, послушно подписывал, добросовестно угукал, вежливо улыбался и сидел с до боли выпрямленной спиной. Это было больно. Это было томительно. Это было откровением. Герр Финк – господин Зябликов – был человеком с неожиданно русским чувством юмора. Он рассказал о знакомых военных, которые лет двадцать пять назад квартировали в советском гарнизоне неподалеку, о том, как целых два месяца жил по обмену студентов в Москве, даже попытался вспомнить пару слов на русском языке, в конце концов признавшись, что куда легче вспомнит устав пионеров, чем сможет ответить на вопрос о маршруте, с каменным лицом произнес по-русски с обаятельнейшим оглушением всех согласных подряд: «Будь готов!», как ребенок обрадовался, когда Сержик торжественно ответил: «Всегда готов!», еще раз пожал руку и пожелал успехов. Сержик поблагодарил его и пошел к выходу. Бианка выглянула из-за компьютера, пожелала ему хорошего вечера, напомнила, что завтра в восемь часов тридцать минут начинается первая пара, и снова уткнулась в компьютер. Сержик вышел на крыльцо, огляделся и пошел по направлению к квартире, в которой ему предстояло жить до конца обучения. Он усердно старался дышать ровно, рассматривать улицу и запоминать ее, заставлял себя глазеть на витрины и старался унять дрожь, которая волнообразно пробегала по его телу. Все-таки самый большой враг человеку – его собственная самонадеянность. Сержик был уверен, что справился, ну хорошо, смирился с тем, что от него отказались, он даже начал привыкать к своему вновь обретенному одиночеству и почти убедил себя, что оно ему нравится, как было до Пушка, Ляльки и кофе с шоколадом, и вдруг на тебе – почти знакомый взгляд любопытных и покровительственных серых глаз, знакомые интонации человека, который считает, что у него очень много оснований считать себя почти всесильным, - и кровоточащее сердце. До чего же жизнь несправедливая штука! Сержик в силу своих предпочтений не любил художественную литературу, хотя стихи читал и даже получал от них удовольствие, но предпочитал что-нибудь такое, документальное, а все сопливые штуки о «чувствах» держал за выдумки сентиментальных чудаков. У него было несколько неплохих знакомых, один из которых пребывал в состоянии постоянной влюбленности, каждые два месяца меняя ее объект и тщательно следя за тем, чтобы этот объект ни в коем разе не был его парнем, а второй даже стихи любовные писал кому-то там невероятному. Сержик стоически сносил их задушевные разговоры, послушно протягивал носовые платки, когда те сильно увлекались самолюбованием и начинали верить в свою собственную драму, и прятал за сострадающими глазами и сочувственной улыбкой мысль о том, что это такая глупость. Тот же Коля жаловался на Иришку, не хотевшую оценить его страданий, Иришка жаловалась на Колю, упорно считая его то сентиментальным болваном, то бессердечным чурбаном, а иногда и то и другое одновременно или с интервалом в полторы минуты, но это было просто и необременительно, и ничто не могло подготовить Сержика к тому, что он будет ненавидеть лукавые морщинки в уголках серых глаз и привычку искать глаза, задавая вопрос. Ненавидеть, просто потому, что это была копия. Ненавидеть, потому что даже от взгляда этой самой копии перехватывало дыхание. Ненавидеть, потому что оригинал за почти две тысячи километров сейчас пьет свой дурацкий горький кофе, болтает с Лялькой и не думает о Сержике. Сержик поблагодарил хозяина квартиры, закрыл за ним дверь и огляделся. И ему стало больно. Он сел на диван и опустил голову, теребя ключи. Немного переведя дух и собравшись с силами, он решил в магазин сходить, что ли: холодильник есть, но пустой. А потом нужно подумать, что и как он будет делать каждый день и каждую минуту, потому что с этим надо как-то справляться. И надо попросить Иришку, что ли, не пересылать фотографии Ляльки. Только Пушка. Хотя при чем тут Лялька? Лялька-то ни в чем не виновата. Дрезден был красивым и очень зеленым городом, хотя по сравнению с некоторыми районами Москвы даже Сахара за оазис сойдет. Сержик не впечатлился тренажерным залом, который обнаружил неподалеку, но увидел, как много людей бегает, по утрам ли, вечерам, по тротуарам и аллеям, и решил заняться тем же – как все, почему нет? А еще он оказался в дивно дружелюбной группе, и неважно, что костяк группы учится в институте почти полгода, был принят, приглашен на вечеринку по поводу принятия в группу нового члена, и обнаружил, что получает удовольствие от распевания песен на испанском языке, хотя не знал ни слов, ни смысла песни, смутно помнил мелодию и предполагал, что песни как-то связаны с кубинскими партизанами – помнил он что-то такое. В субботу группа отправлялась в Потсдам, чему Сержик обрадовался, а в воскресенье они собирались на озеро неподалеку, просто потому, что. Герр Финк – господин Зябликов – время от времени появлялся в поле зрения, вызывая у Сержика тахикардию, поблескивал массивным золотым обручальным кольцом на безымянном пальце левой руки, обменивался с ним приветствиями и фразами ни о чем, и исчезал по своим серьезным административным делам. Сержик прятался после этого в туалете, пытался унять сердцебиение и остудить полыхавшие щеки и обещал больше не смотреть Иришкины фотографии с Лялькой и Пушком. И пересматривал их с сакральным постоянством каждый вечер перед сном. Потом был уик-енд в Берлине, поездка в Кёльн, который Сержику совсем не понравился, хотя тот самый собор, который восемьсот лет строился, впечатлил, суббота в Бремене, воскресенье в Гамбурге и тоскливые ночи. А еще Сержик съездил в город с потрясающим названием Росток – с ударением на первом слоге, признался себе, что название города понравилось ему больше, чем он сам, и в зеркале в туалете поезда на обратном пути почему-то пристальней посмотрел на себя – наверное, потому, что девушки, сидевшие напротив, все то время, что сидели напротив, хихикали, поглядывая на него. Только неуклюжие они какие-то, одна, проходя к туалету, так неловко его толкнула. А за волосами не мешало смотреть, корни здорово отросли и сильно отличались от белых крашеных прядей, подумал он, рассмотрев их повнимательней. Сержик вспомнил знакомую продавщицу в булочной, которая последние две недели щеголяла пурпурными волосами, содрогнулся от мысли, что ему придется довериться кому-то c похожими вкусами, и решился упростить себе жизнь. По пути домой Сержик обнаружил у себя в кармане клочок бумаги с номером телефона и именем Jennifer, недовольно поморщился и выбросил бумажку. Вот еще! Ягодинский женился, но вел себя, как будто резко заимел яичники и по этому поводу выходил замуж. Георгий гордился собой с завидным постоянством, потому что так и не придушил его, хотя любой суд присяжных его бы оправдал. Надо же, цвет галстука не нравится, оттенок не тот, причем из пяти тысяч уже пересмотренных вариантов ни один оттенок «тем» не был. Георгий выдвинул гипотезу о ПМС, оказался подвергнут сначала истерике, потом остракизму, а потом был извиняющимся голосом позван на пиво и снова чуть не оказался персоной нон грата, когда заметил, что жениться, как и в первый класс идти, страшно первые пять раз, а потом привыкаешь. Выпив пива, Ягодинский подобрел и признался, что Инна нервничает не меньше, потому что они привыкли к необременительности отношений и к тому, что они строили свою жизнь, ориентируясь только на себя. А тут оказывается, что нужно и на другого ориентироваться, и вообще. Ягодинский недовольно хмурил брови, а в уголках его рта таилась самодовольная улыбка. Инна действительно замечательно готовила борщ, а кроме того, хронически путала паэлью и тортилью. Георгий терпеливо слушал излияния, ухмылялся, поднимал очередной тост за любовь, подтрунивал над тем, что шнурки в ботинках у Ягодинского не того оттенка, и с надеждой смотрел на воскресенье после субботы, которая после пятницы, в которую свадьба. Тогда наконец вся эта истерия кончится, Ягодинский с женой укатят далеко-далеко на юг и оставят Георгия в покое, наслаждаться своим одиночеством. Ах, сладкое, сладкое время, до которого еще ой как нескоро! Но все в мире движется к какой-то лишь себе самой известной цели, запланированный день был неизбежен, Георгий с самого раннего утра терпеливо сносил истерику Ягодинского, которого чуть ли не стельки в туфлях не устраивали, и мечтал о маленькой такой фляжечке, которую хорошо было бы поместить в какой-нибудь внутренний кармашек и за спиной этого экзальтированного особя опустошать. Может, тогда бы и солнце светило ярче, и птицы орали громче. Хотя какие к лешему в августе орущие птицы? Георгий посмотрел на улицу с тоской. А ведь можно было использовать этот день совсем по другому назначению. Взять Ляльку с обормотом – и в поля, в луга, return to innocence! Георгий стоял и смотрел на улицу, улыбка все так же растягивала его рот, а глаза подозрительно поблескивали. Потому что он помнил, как обормот носился со своим хозяином по полям да по лугам, помнил слишком хорошо. И никакие занятия не могли вытравить из самых глубин сердца эти заветные картины. Пушок не рос, но взрослел, характер его оставался таким же благодушно-эгоистичным, но Ляльке было совсем не скучно с ним, тем более обормот очень хорошо реагировал на ее порыкивания и воспитательные меры в виде прикусывания ушей и послушно скулил к Лялькиному удовлетворению. Георгий посмотрел на Ягодинского, который возмущенно бормотал себе что-то под нос, перевязывая галстук. Визитку ему прибрало надеть, с аскотом, и вот теперь он стоял перед зеркалом и пытался себе понравиться. - Кончай париться, Ягодинский, все равно это на два часа. Давай закругляйся, и пошли, - Георию наконец надоело бередить душу, и он решил взять ситуацию в свои надежные руки. - Да подожди ты! Посмотри, складка так по-идиотски легла... - Ягода, я сейчас Касьяновой позвоню и скажу, что ты вчера исключительно половозрело отреагировал на стриптизерш, которых тебе прислал Доминик, - сурово сказал Георгий. Ягодинский резко отвернулся от зеркала, встревоженно посмотрел на него и сказал: - Ты не посмеешь... – но, напоровшись на поблескивавшие сталью глаза Георгия и решительно сжатые губы, добавил сам себе: - Хотя что это я, посмеешь, еще как посмеешь. И этот гаденыш может такое сделать. – Ягодинский опустил глаза и поморщился. – И ведь злопамятный, гад! Георгий не смог не улыбнуться. «ОЛ» завело себе страшилку: прекрасный Доминик проходил производственную практику, и вся администрация, в полном составе, выла в курилках, в которые набивались даже те, кто буквально пару недель до этого презрительно кривил рот при малейшем намеке на запах табака. Касьянова попыталась не пригласить его на свадьбу при молчаливом неодобрении Ягодинского, чтобы в отчаянии захлопать глазами, когда Лабаде вежливо, но очень непреклонно дал понять, что без Доминика ни ногой. Пришлось ей, сцепив зубы, и гаденыша звать, который не преминул воспользоваться исключительной уязвимостью Касьяновой и всласть поиздевался над ней. Ну хоть отрада глазам будет – прекраснейший из прекрасных перед ними. Да еще надо как-то от Михайловой подальше продержаться, может, за спиной Лабаде. - Ты идешь? – недовольно сказал Ягодинский, глядя на очень сильно задумавшегося Георгия, стоявшего и смотревшего куда-то вдаль. И вид у него был не самый радостный. – Вообще-то я женюсь, а не в крематорий иду. «Да при чем тут ты?» - чуть не рявкнул Георгий, но сдержался. Не хватало еще проболтаться, что он остерегается с Михайловой видеться. Людей было не просто мало, а очень мало, практически дирекция «Folly», Михайлова собственной персоной и пара родственников, с которыми Ягодинский и Касьянова не до конца рассорились. Родственники Ягуси Садовского видеть рады не были, очень остро реагируя на его неприязнь, а хронически разведенная и пребывающая в неукротимом поиске настоящей любви сестра Касьяновой, очень похожая фигурой и весом на бетонного быка, на которых покоятся мосты, одиноким Георгием заинтересовалась сразу и однозначно, что очков в карму Касьяновой не добавило. После пары общих фраз и тоста за здоровье молодых Георгий решил, что эта бабища еще и интеллектом на какой волнорез похожа, и постарался скромно держаться за Лабаде. Доминик ехидно посмотрел на него из-за плеча мавра и весело приподнял брови, когда Георгий ему подмигнул. Михайлова Анна Дмитриевна на все это действо до первых двух тостов смотрела свысока, а потом прониклась и даже веселиться начала. - Никогда бы не подумала, что Станислав ваш знакомый, - весело сказала она, подойдя к Георгию, особо не обрадовавшемуся, но улыбнувшемуся при этом вполне естественно.- Вы совершенно непохожи. - Он не мой знакомый, Анна Дмитриевна, - хмыкнул Георгий. – Он мой лучший друг. Хотя согласен, его нужно знать не меньше тридцати лет, чтобы поверить, что он способен быть кому-то хорошим другом. - А вы знаете его больше тридцати лет? – заинтересовалась Михайлова. - Тридцать шесть. Мы жили на одной лестничной площадке. Михайлова понимающе покивала головой. - Старые дворы, да? – задумчиво сказала она с легкой ноткой грусти. – Мои лучшие подруги остались в моем городе и постепенно самосеквестрировались, когда меня перевели в Москву. «Сами? Или твой характер помог?» - злорадно подумал Георгий и сочувствующе промычал что-то невразумительное. - Я совершенно не ожидал, что вы придете, если честно, - сказал он. – В пятницу в середине августа работы немало, не так ли? - Да помилуйте! В наш век современных технологий я практически ничем не рискую, физически находясь вне моего кабинета. Сами же знаете, - Михайлова покосилась на него и лукаво приподняла брови. Георгий заговорщицки улыбнулся и отвел глаза, чтобы она не прочитала ярость, которая вдруг перехватила его дыхание. Сержик ждал ее на последний звонок, а у нее были дела. А на свадьбу к этим фиглярам она пришла. - Вам так ценны отношения со Станиславом и Инессой? – чуть глуше, стараясь звучать многозначительно, а не гневно, поинтересовался он. - Есть немного, -величественно кивнула головой Михайлова. – Я очень надеюсь, что они помогут моему сыну в его дальнейшей карьере. - Вот даже как? – ровно спросил Георгий и сжал зубы. Михайлова вздохнула и посмотрела на Доминика. - Я хотела бы Сергею карьеры Доминика, но даже если он будет просто обеспечен работой, будет неплохо. Очень неплохо. - У них все-таки разный типаж, вам не кажется? Да и не забывайте, Доминик с огромным наслаждением сменил вид деятельности. - В двадцать пять лет, Георгий Иванович. А вы знакомы с Сергеем? – повернулась Михайлова и посмотрела на него. Георгий мог присягнуть, что не было в этом взгляде ни тени подозрения, ни намека на неодобрение, но на воре шапка горит. Он почувствовал, как под ногами в буквальном смысле затрещал лед. - Встречался. – И Георгий по здравом размышлении рискнул, то ли из злорадства, то ли просто потому, что Михайлова была матерью его мальчика, к которой Сержик несмотря ни на что был привязан, и признался: - У меня живет его пес. - Что за ерунда? – протянула Михайлова, недоуменно глядя на Георгия. Тот усмехнулся и пожал плечами: - Я в свое время подобрал дворняжку, щенка, она у меня почти двенадцать лет живет, а в начале этого года практически в трех кварталах от Лялькиного вхождения в мою жизнь увидел очень похожую коробку с очень похожим содержимым. Но Сергей увидел ее раньше. После основательного брейнсторминга было решено, что щен живет у меня, но считается его собакой. Михайлова закатила глаза. - Эта его дурацкая идея, что он хочет собаку... – недовольно протянула она. - Вполне нормальное желание любого ребенка, Анна Дмитриевна, - вежливо улыбаясь, сказал Георгий прохладно. - В городской квартире? Это вонь, шум, шерсть, испорченная обувь, мебель и прочее, - Михайлова поморщилась. – Сержик носился с этой идеей не хуже Линдгреновского Малыша, мне даже пришлось сказать, что у меня аллергия на собачью шерсть. Я уж думала, что он успокоился. Так нет, он обременяет посторонних людей. - Это совершенно необременительно, поверьте, - сухо отозвался Георгий. – Пушок отлично воспитан. Михайлова вздохнула. - Сколько я вам должна? - За что? – сцепив зубы, выдавил Георгий. - За содержание собаки, Георгий Иванович. Мы оба отлично знаем, где бывает бесплатный сыр. Пока Сержик в Германии, я могу взять финансовое обеспечение щенка на себя. - Анна Дмитриевна, не слишком ли вы недооцениваете предусмотрительность своего сына? Он связался с девочкой, которая выгуливает собак и водит их к ветеринару, и оставил ей достаточно денег до октября. Георгий твердо встретил взгляд Железной Анны и с каким-то удовлетворением отметил в них тень растерянности. Михайлова отвернулась и посмотрела на блаженно счастливых молодоженов, танцующих очередной медленый танец под какую-то непонятную новомодную быструю хрень. - Я так понимаю, я очень сильно его недооцениваю. Я готова была оплатить языковые курсы в одной из лучших школ Швейцарии, а он выбрал Дрезден и сам заплатил за обучение. И отлично проводит время. Иногда фотографии присылает, - неожиданно сказала Михайлова, и какая-то недоуменная гордость прозвучала в ее голосе. - Дело молодое, - сказал Георгий, глядя на молодоженов. - Он очень сильно меня удивил. Сначала продемонстрировал замечательный прогресс в школе, потом эта поездка, потом его самостоятельная жизнь там, с которой он справляется. Я всегда считала его инфантильным и не понимала, в кого он такой, а оказывается, кровь не водица, - чуть ли не самодовольно закончила Михайлова и усмехнулась. – Станислав хвалил его работу в последнее время. Знать бы, что тому причиной. Георгий скосил на нее глаза и благоразумно промолчал. - Щенок-то хоть хорош? – неожиданно поинтересовалась Михайлова. Георгий нашел пару фотографий в телефоне и показал ей. – Дворняга?! Обыкновенная дворняга, и он с ней так носится? Можно же было овчарку какую-нибудь завести в конце концов. - Чего же не завели-то? – не сдержался Георгий. Михайлова косо посмотрела на него и отвернулась. – Что нашли, Анна Дмитриевна, о том и заботимся, - смилостивился Георгий. Она хмыкнула, но попыталась улыбнуться. - Георгий Иванович, а это не могло быть ваше влияние? – спросила она. Георгий осторожно пожал плечами. – Мне остается только поблагодарить вас, что вы помогаете моему сыну, - задумчиво сказала Михайлова, вставая. – Ладно, господин Садовский, спасибо за разговор. Я домой, тосковать в одиночестве. - Заведите собаку, Анна Дмитриевна, - ухмыльнулся Георгий. Михайлова засмеялась. - Мне кошки ближе, - отозвалась она. - Ну, Сержик и против кошки не возражал бы, - усмехнулся в ответ Георгий. Михайлова кивнула головой и пошла к Отису с Домиником. Георгий проводил ее тяжелым взглядом. Временами она была похожа на Сержика. Но временами непохожа совершенно. Но кажется, можно выдохнуть с облегчением. Только на сердце по-прежнему было погано. Лялька выпрыгнула из корзины и подбежала к Георгию, села и внимательно на него посмотрела. Пушок спал на своем месте. Георгий ласково ее погладил. - Хочешь радости, Ляленция? – глухо спросил он, вставая. Лялька бодро гавкнула. Георгий дал ей кусок вкусности, позволил облизать пальцы и сказал: - Плохо мне, Лялька, не поверишь, плохо. Наш мальчик по Европам катается, а у меня даже права нет спросить, что там у него. Надеюсь, что у него все хорошо. Георгий погладил Ляльку и встал. Она оперлась передними лапами о его ноги и коротко гавкнула. - Да знаю, что дурак. Знаю. Только и отпустить не могу. Георий посмотрел вниз. Лялька сидела у его ног, поблескивая бусинами глаз и сдвинув уши к носу. И Георгию слишком уж отчетливо казалось, что ее глаза поблескивают как-то злорадно.