Ты — мой хоккей

У вас просыпалось такое острое отвращение к себе, что вы бы помогли другому человеку ещё и кинуть вас в дерьмо, смешать с ним? Потому как уверены, что заслужили, что так надо. У Валерки такое было каждый чёртов раз, когда он прогуливал тренировки с Тарасовым. Он находился со своей красавицей в парке, в ресторане, в спальне… Да где угодно! И всё, о чем он думал, был Тарасов. Тренер, который сделал из него бойца, человека, подарил стимул, заковал в нём стержень. Он стал для Валерки ближе отца. Анатолия Тарасова хотелось удивлять, чтобы остаться в его памяти надолго. Прийти, нашуметь и не затихнуть, подобно вихрю в голове. Не видеть Тарасова всего день, а уже лёгкие сжаты в кулаке, и сердце болит так, что вырвать хочется. — Это всего лишь один день, — повторяет себе тогда Харламов, скрючившись в одной позе на кровати. — Он всего лишь твой тренер, всяко бывает… Валера проклинает себя за ту тысячу причин, которые он находит, чтобы не приходить на тренировки. — Что бы я делал без него? — спрашивает он себя и не находит ответа. Приходя на тренировки в следующие разы, Валера с замиранием сердца каждый раз ждёт выволочки, но её не следует. Харламов не знал, уж не после ли победы над канадцами Анатолий Владимирович решил так не жестить с ним? Теперь они всегда после тренировки вдвоём уходили пить чай в тренерскую, словно по обычаю. Тарасов жаловался на непутёвое начальство, говорил, что давно тут никому, кроме Валерки, и не нужно ничего. Харламов смущался: понимал, что не заслужил таких добрых слов. Тренер был так заинтересован в беседах с ним, что у Валеры сердце щемило. Анатолий Владимирович спрашивал о таких пустяковых вещах… Например, как дела у семнадцатого. Юноша рассказывал увлечённо, однако зачастую стушёвывался и не смотрел в глаза тренеру. В их беседах чувствовалась гармония и комфорт. Оба мужчины одинаково любили эти моменты и хранили их в памяти. Валерка часто думал, не расстаться ли ему с Ирой, чтобы никогда не прощаться с хоккеем. Останавливал страх одиночества. Ненависть к себе грызла каждый новый день. Валера злился на самого себя так яростно, как канадцы играют в хоккей. Забыл семнадцатый лишь одну важную вещь: канадцев они победили, а он себя — нет. Однажды Гусь поймал его на пути в душевую и сказал, что вчера, когда семнадцатого не было, Анатолий Владимирович как заболел. Харламов не понял, что в тот день Анатолий Владимирович Тарасов не приструнил своих бойцов, а тихо провёл тренировку и отпустил всех пораньше, заперевшись в тренерской. Уборщики говорили, что свет в ту ночь долго горел, а кто-то даже слышал треск шайбы на льду. Спустя месяца два таких периодических скитаний наступило то, что должно было нагрянуть уже давно. Харламов, по обыкновению пропустивший на этой неделе две тренировки из семи, плавно выкатился на лёд. В этот миг его остановила крепкая рука, ухватившая за локоть цепко и уверенно. — Харламов, — было сказано тогда, — давно ты не появлялся. Сердце Валеры пропустило удар, когда он взглянул в глаза своему наставнику. В них была такая же ненависть и борьба. Уж не к себе ли?