Ты — мой хоккей

— Ты же не для него играешь, Валер. Для себя, — говорит мне эта псевдозамена Тарасова. Аж зубы сводит. Да, конечно. Ага. Я не знаю уже. Но во мне просыпается злость, когда на месте Тарасова стоит этот старикан, который только и умеет, что подбадривать. Этот тренер и мизинца Анатолия Владимировича не стоит даже. Я чувствую боль и ярость, когда хожу на тренировки к этому клоуну. Не знаю, как объяснить, но я их просто пережидаю и всё. Старание и запал тоже пропадают в эти моменты. Жду только одного дня, чтобы придти к Тарасову и позаниматься с мелкашней. Разрешил мне, смешно даже, продолжать развивать свою уверенность. «Какая, к чёрту, уверенность?» — думаю я. Мне всего-то и нужно, чтобы он продолжил наставлять меня, как прежде. Не нужно мне добрых слов и частых похвал. Для хоккея нужен Тарасов. Без него и игра — не игра. Мне кажется, что и он это прекрасно понимает. Канадцы нам не по зубам без него. Парни сильно расслабились, как мне кажется. Тренировки теперь для них, как праздник и лафа. «Очнитесь! — хочется сказать им. — Вас же размажут по стенке и не заметят». Надеюсь, что они образумятся к игре. Тарасов спрашивает, как ребята, а я и не знаю, что отвечать. Говорю, как обычно, без утайки. Вижу, что его надломляет такое положение вещей. — На тебя только и надежда, Валера, — говорит мне он. Зря он так. В Чебаркуле я прекрасно видел, как вела себя команда. Вот теперь всё то же самое со сборной Советского Союза. — Нам дано очень мало времени, — говорит он мне как-то. Я безоговорочно солидарен с ним, но мы ничего не можем сделать, пока его не восстановят в должности. После тренировок у Тарасова ощущается внутренний подъём. Я так счастлив был, наверное, только со своим дядей из Испании, когда мы время вместе проводили. Тарасов может поёрничать и поизмываться, может быть жёстким и требовательным, но каждое его слово и наставление — мешок сказочных сокровищ для меня. Вы верьте или нет, но с Ирой я и на йоту не бываю так же воодушевлён, как после этих тренировок. Я живу хоккеем. Он всё, что есть у меня на самом деле важное, то, в чём я не устану совершенствоваться и биться изо дня в день. Знакомство с таким тренером, как Тарасов, изменило меня. Поменяло слишком многое в моей жизни. Сейчас я понимаю, что без такого человека не стал бы тем, кем являюсь сейчас. Дело не в заслугах и почестях, а во внутреннем духе и силе, что воспитал он во всех нас. Однажды Гусь за неделю до Канады, надравшись в каком-то кабаке, выдает мне то, за что я навсегда перестаю уважать его: — Тарасов, — начинает он, — поступил с нами как последняя мразь. Если бы не тот матч… Договорить он не успел, так как я с размаху выбил ему только что вставленный зуб. Я бы убил его на месте за такие слова, если бы не подоспевший откуда ни возьмись Тарасов. — Валера… — каким-то странным голосом начинает он, хватая меня крепко руками, сжимая поперёк груди, не подпуская к упавшему на пол Гусю. — Валера, остановись. Не стоит оно того. И тогда до меня доходит, что он всё слышал. Это побуждает меня ещё сильнее попытаться рвануться из его рук и начистить морду другу. — Харламов! — раздаётся мне стальной голос почти в самое ухо. — Я не дама сердца. Защищать меня не надо. — Вы наши ворота… — шиплю я в ответ, слегка захмелевший после пива. — Все только и делают, что кидают в вас камни, хотя заслужили мы! Ни одна шайба не пройдёт. Не позволю! И так уже все об вас ноги вытерли! Чем вы всем так не нравитесь? Потому что смелее? Вы один не боитесь! — почти кричу я. — Чебаркуль, — тихим приятным смехом начинает заходиться Тарасов. — Таких сравнений я ещё ни от кого не слышал! Я изумлённо смотрю на него, и весь мой гнев пропадает без следа. Красивая улыбка тренера делает его лет на десять моложе. Он как юноша, беззаботно дарящий свой свет всему, что находится рядом. Сам начинаю улыбаться. — Как родину, Анатолий Владимирович, — выдаю я уже без злости, не обращая внимания на понурого Гуся. — Как родину советского хоккея. — Ой, горе ты, а не Чебаркуль, Валера, — чуть кривит губы в улыбке он. — Хочешь хорошего домашнего вина для расширения сосудов, а? — В качестве профилактики? — спрашиваю я. — А как же, — отвечает он мне. Мы уходим, даже не оглядываясь на потерянного Гусева.