Ты — мой хоккей

Я иду навстречу солнцу, Я дышу порывом ветра, В голове одни вопросы И ни одного ответа. Наконец всё изменилось, Разделилось до и после, Я ловлю себя на мысли: Кто я без тебя?

Токио — Кто я без тебя

Москва, 1977 год Анатолий Тарасов стремительно вошёл в тренерскую, не озаботившись прикрыть за собой дверь, и я весь подобрался: строгий костюм, в котором был тренер, заставлял казаться его выше, суровее, опаснее, он выглядел недовольным. Я лишь надеялся, что не послужил тому виной. Проходя мимо, мужчина остановился, глянул на проделанную мной работу, выражавшуюся в разрозненных обрывках текста, переписанных из учебника, и швырнул мне на колени папку: — Директор дал это Кулагину и просил передать тебе, — кисло пояснил он. Я потянулся к папке, стянул шнурок, развернул пачку листов, и у меня вырвался возглас удивления: — Программа тренировок?! — Да, Валера. Программа на этот год, утверждённая Спорткомитетом и Федерацией хоккея. Как и всегда. Анатолий Владимирович скривился, словно одно упоминание об участии в процессе тренировок вышестоящих чиновников вызывало у него брезгливость. — И я советовал бы тебе наконец заняться делом и написать просьбу о зачислении на тренерский пост, пока Кулагин ещё держит для тебя это место. Не думаю, что Спорткомитет позволит должности пустовать, пока ты размышляешь над предложением. — Да, тренер, — кивнул я, аккуратно прикрывая папку, лежащую у меня на коленях. — Я больше не тренер, Валера. Это теперь ты. И составь план, пока осталось время. ЦСКА-молодёжка в этом году теряет форму, надо много навёрстывать, поэтому придётся ввести дополнительные часы тренировок. Свяжись с Кулагиным по поводу упражнений: их он будет включать в программу через дней пять. И определись наконец, как распределишь нагрузку с Борисом Павловичем, кто какую возрастную группу делит: на этот счёт Спорткомитет предоставляет вам свободу выбора. Я едва не выругался с чувством. Так ещё я не рассматривал свою новую профессию. — Тебя что-то испугало, Валера? — протянул Тарасов, сложив на груди руки и глумливо усмехаясь. Для тренера мои страхи вряд ли были загадкой. — Похоже на то, — уныло согласился я. — А Кулагин не собирается передумать? — Нет, Валера. В любом случае я с ним так же безукоризненно согласен. Ты отлично подходишь для этого. — Тебе наблюдать за этим особенно приятно, — констатировал я, взглянув на Тарасова, который задумчиво тёр указательным пальцем нижнюю губу, посматривая на меня в ответ. Тонкие губы Тарасова сложились в привычную ухмылку-полуулыбку, выражающую то ли насмешку, то ли веселье, и он пожал плечами: — Это не должно тебя беспокоить. Но я хочу, чтобы ты знал: я всегда помогу тебе. Я нервничал, переживал. В течение последних дней нам приходилось общаться всё чаще насчёт этого. Он давал мне советы, говорил, какие книги следует прочесть, на какие моменты обратить внимание, как научиться методом проб и ошибок отбирать людей в команду. Ну, ещё были короткие пожелания утром — «доброго утра», перед сном — «доброй ночи». Своей возможной тренерской деятельности я стеснялся и боялся ненароком упоминать, не желая вызывать у Толи болезненное раздражение, и тот факт, что сейчас тренер поддерживал, оказалось, меня, приятно поразил. — Почему же? Тарасов провёл по седеющим волосам рукой, легко отбрасывая назад прядь волос, упавшую ему на щёку, и хмыкнул: — Хочу посмотреть, надолго ли тебя хватит, Валера. — И сколько лет мне нужно продержаться, чтобы ты счёл, что я гожусь быть тренером ЦСКА? — Хм… Думаю, если протянешь до Зимних соревнований, я буду сильно удивлён, — насмешливо сообщил он. Я открыл рот и онемел, а Тарасов, насладившись видом сбитого с толку противника, направился к своему — уже моему — столу.

***

Москва, 30 декабря 1975 года Валера коротко глянул на Тарасова. Опущенные веки едва заметно подрагивали, между бровей залегла морщинка, уголки губ чуть опустились, придавая лицу недовольное выражение, но к этому Валера уже привык. Злился Тарасов иначе, уж это молодой мужчина знал на собственном опыте. Похоже, разговор в машине по дороге просто утомил его. Рука бывшего тренера расслабленно покоилась на руле, пальцы продолжали удерживать его, хоть они давно уже остановились у валериного дома, и можно было подниматься бы в подьезд, а там и в квартиру, но Тарасов задремал. Харламов откинулся на кресле. В сердце закрадывалась непонятная нежность, справляться с которой было всё сложнее. Он совершенно будто точно знал этого человека раньше, будто в другой, давно забытой жизни, умел находить с ним общий язык, знал, почему он поступает так, а не иначе, и не мог оставаться к нему равнодушным даже спустя год, что не видел, не знал, что с ним. Это было страшно. Принять собственное желание оказалось гораздо легче. Учитывая, что Анатолий Владимирович был единственным, кто вызывал в нём подобные эмоции, это не могло не оставить следа в душе. И то, что Валера жаждал повторения, хоть и стыдился собственных желаний, было естественно. Он был голоден по этому человеку. Он знал, что этого не случится больше никогда и лучше, если он забудет о том, что между ними произошло, однако придерживаться подобной стратегии оказалось не так-то легко. Когда Тарасов говорил, что победа над канадцами многое спишет, Валера не задумывался, что именно попадёт в этот список. Грязь, доносы, клевета, прослушка, желание снять до игр, Тарасов в тюрьме, доверенные лица, авария, сын Сашка, помощь Иры, обречённость, отвращение к себе, постыдная беспомощность действительно канули в небытие, в этом он оказался прав. Только вместе с ними Тарасов отправил в прошлое и те моменты, которые были для Харламова большим, нежели жалкой попыткой освободиться от кошмара. Тарасов стёр, а Валера не смог. Харламов шевельнулся, ощутив, что спина начинала болеть от неудобного положения, и выпрямился, вытянув ноги в салон. Лампочка у подъезда мигнула несколько раз и потухла. Валера взглянул на часы: половина двенадцатого ночи. И когда время успело пролететь так быстро? Казалось, Тарасов и в самом деле задремал. Таким Валера его ещё не видел. Он не казался более молодым, ведь после того, как Харламов не видел его год, Тарасов будто только больше постарел, исхудал, и седина проступала до отчётливости сильно. Но черты лица его сейчас смягчились, только морщинки возле губ казались глубже из-за неровно падающего света. Харламов покосился на руку, которой Тарасов силился ещё сжимать руль, готовый вот-вот ослабнуть из пальцев мужчины. Чуть приподнявшись, он придвинулся к креслу тренера, стараясь не шуметь, и неловко разжал слабую хватку. Теперь можно было сесть на место, но Валера остался полустоять, неотрывно глядя на лицо своего бывшего тренера. Он так привык видеть Тарасова сильным, уверенным, презрительным и безжалостным, привык к язвительной манере речи, насмешкам. Анатолий Владимирович никогда не жалел его, потому что жалость могла сломить. И к себе он тоже был жесток. Возможно, даже более, чем к остальным. Проглотив комок в горле, Валера медленно поднял руку. Пальцы тронули чёрные волосы с сединой, отводя в сторону прядь, упавшую на лоб Тарасова, скользнули по щеке, дотрагиваясь легко, почти невесомо. Ощущения были до боли знакомы, и сердце пропустило несколько ударов. Он медленно очертил указательным пальцем плотно сжатые губы, чувствуя, как поднималась волна предвкушения, разливаясь истомой по телу. Мгновение — и губы тренера дрогнули: — Ты хоть иногда думаешь, Валера, что ты делаешь? — спокойный голос Тарасова для Валеры был равносилен резкой пощёчине. Он отдёрнул руку, отшатнулся и с ужасом уставился на тренера, ожидая неминуемой расправы, что тот найдёт, чем его оттолкнуть снова, унизить, найти причину. Будет ли это гнев или оскорбления — значения не имело: Валера не был готов ни к тому, ни к другому и тем более не знал, что сделать, чтобы не сгореть со стыда. Разве что забиться куда-нибудь, провалиться сквозь землю, исчезнуть и никогда больше не показываться Тарасову на глаза. Что натворил, Валера осознал позже. Когда мужчина окинул его равнодушным взглядом, решительно поднялся, педантично поправил куртку, застёгнутую наглухо до самого горла, схватил меховую шапку с заднего сиденья, вздёрнул подбородок и сухо заметил, что уже довольно поздно и ему, то есть Валере, надо бы подниматься к себе в квартиру, а поговорить они с Тарасовым могут и как-нибудь в другой раз. А сейчас, если он не против, то Тарасов переночует у него. — Анатолий, я, — выдавил Харламов сипло, принуждая двигаться непослушные губы, и обнаружил, что его речь направлена затылку тренера, поспешившего отвернуться от него. — Повернитесь! — В чём дело, Харламов? — Тарасов порывисто развернулся, пронзив парня уничтожительным взглядом. — Я не хотел… — Приди в себя, Харламов. Я не понимаю, о чём ты. Пока Валера подбирал слова, мужчина успел выйти из «Волги», громко хлопнув дверцей, и скрыться в темноте у подъезда, и через некоторое время Харламов увидел, как кто-то чиркнул спичкой и прикурил. Выругавшись, Харламов выскочил из машины за ним. Он догнал Тарасова на втором этаже, схватил за руку, рывком разворачивая мужчину к себе, и сам испугался охватившего его исступления: — Анатолий… Толя, я знаю, я был в шоке, я… Он ещё не успел придумать должного количества оправданий, а они уже вылетели из головы, невзирая на то, что именно сейчас были жизненно необходимы. — Харламов, когда ты наконец придумаешь, что ты хотел от меня тогда, год назад, дашь знать. А сейчас я всё-таки потесню тебя одну ночь где-нибудь на кухоньке, а потом исчезну. Объяснишь потом жене своей, что старику негде жить было… Благородный поступок совершишь. Тренер вырвался из его хватки и шагнул в сторону, но Валера опередил его, преградив путь: — Я прошу вас, извините меня! — Разве я требовал извинений, Валера? Это я должен извиняться перед тобой. Тебе должно быть вообще противно. — Вы понимаете, о чём я, — он многое отдал бы за возможность видеть лицо Тарасова, но в коридоре было слишком темно, и единственное, что смог Валера, — это различить досаду в голосе тренера: — Нет, Чебаркуль. Я не имею представления. Тарасов протянул руку, намереваясь отстранить парня с дороги, но едва расстояние между ними сократилось, Валера судорожно вцепился в его куртку, понимая, что это был последний шанс удержать тренера на месте и заставить его выслушать: — Я не хотел вас оскорбить, ни год назад, ни сейчас. Вы то, чего у меня никогда не будет. Я вообще не имею права больше к вам приближаться. Я просто разжал ваши пальцы с руля, и по имени вас называть… наглость была. Извините. Пальцы Тарасова сомкнулись на его плечах, стискивая до боли. Короткий рывок — Валера оказался притянутым к разгневанному тренеру, задохнувшись от неожиданности, но едва угрожающе-вкрадчивый голос коснулся его слуха, парень понял, что это не самое страшное. — Харламов, если ты сию минуту не дашь мне пройти и не откроешь квартиру, в которой я посплю, а потом исчезну… Тарасов говорил что-то ещё, почти касаясь губами уха Валеры, но тот не слышал. Его пальцы сильнее сжали плотную ткань куртки, Валера зажмурился, позволяя голосу Тарасова отзываться в теле будоражащей дрожью, понимая, что тренер тоже чувствовал охвативший его трепет, и оттого возбуждаясь ещё сильнее. Он пропал. Окончательно и бесповоротно. Это было ужасно, это нужно было прекратить, бежать прочь, пока не опозорился окончательно, но ноги отказывались повиноваться. Вместо этого Харламов поднял голову, ощущая отрывистое дыхание тренера на своей щеке, обнаружив, что гневный монолог прервался. Причём давно. Они стояли молча, Валера старался успокоить часто бьющееся сердце, но все попытки терпели крах. Тогда он нервно сглотнул и отважился открыть глаза. Анатолий Владимирович смотрел на него. Темнота могла скрывать от Валеры лицо тренера, но этот взгляд он чувствовал физически. Мужчина сжимал его плечи, но больше не отталкивал. Просто смотрел, а Харламова сотрясала мелкая дрожь от чёткого осознания: Тарасову было прекрасно известно, что он испытывал. Их бёдра соприкасались слишком тесно, чтобы бывший тренер не заметил возбуждения, имевшего весьма определённый характер. — Валера, ты совершаешь очень большую ошибку, — вкрадчивый голос окутывал, проникал в кровь, завораживал и лишал способности к сопротивлению. Харламов не совсем понимал смысл сказанного, зато чувствовал тёплое дыхание на своих губах и боялся шевельнуться, зная, что одно неловкое движение оборвёт спонтанно возникшую близость. — Толя, я… — каким чудом ему удалось выдавить пару слов — Валера не представлял. — Открой квартиру, Валера, — торопливо оборвал его фразу Тарасов. — Да, Толя… — Ты слышал, что я сказал тебе? Валера облизнул пересохшие от частого дыхания губы и медленно кивнул. Он никогда не думал, что повелительные слова могли вызвать желание до умопомрачения зацеловать произнёсший их рот. Мысль, что это никогда нельзя будет сделать, принесла ему горечь. Пальцы Валеры разжались, Тарасов тихо выдохнул, словно капитуляция парня принесла ему облегчение, и заметно расслабился. Валера вошёл в прихожую, остановился, снимая куртку, шапку, поправляя чуть задравшийся наверх свитер, затем откашлялся и повернулся к Тарасову, готовясь взять и его кожанку, чтобы повесить на крючок в коридоре. В следующую секунду Харламов почувствовал, как кто-то бесцеремонно схватил его за локоть и развернул спиной к двери. Встретившись глазами с Анатолием Владимировичем, он уже открыл рот, чтобы что-то сказать. Чаю предложить, например. — Ни единого лишнего слова, Харламов, — для пущей наглядности он приложил палец к губам и сделал знак следовать за ним. Они зашли в единственную комнату, в которой Валера спал прежде на голом матрасе, а на единственный стул складывал свои пожитки. В комнате были сумерки, и рассматривать скудную, знакомую давно обстановку у Валеры не было никакого желания. Сделав несколько шагов, Тарасов резко обернулся и, вновь схватив Валеру за локоть, толкнул его в сторону, не слишком вежливо припечатывая к стенке. Валера знал, что тренер простит его. А если не простит, то притворится, будто ничего не было. Как в прошлый раз. Или два. Потому что так было проще им обоим. Он был согласен, но сначала хотел вспомнить, что именно заставляло его сходить с ума. Анатолий Владимирович, похоже, был не в своей тарелке, и, если бы перед ним стоял кто-то другой, Валера решил бы, что всё дело в волнении. Но это явно был не тот случай. Харламов хотел успокоить тренера и успокоиться сам, но руки мелко подрагивали, а сердце билось, будто он с Тарасовым на плечах бежал через половину Москвы. Анатолий Владимирович пару раз глубоко вздохнул и опустил руку на шею Валере, чтобы затем без лишних разговоров притянуть его к себе. Широко распахнув глаза, Валера смотрел, как приближалось лицо Тарасова, и надеялся поймать его взгляд. Тарасов чуть потянул его за волосы — не сильно, но ощутимо, и Валере пришлось откинуть голову назад. Он уловил лёгкое дыхание, даже хотел предпринять отчаянную попытку увернуться, может, свести всё на нет, сбежать самому, так как страшно было до чёртиков, но не успел, а уже в следующий миг Тарасов целовал его. Потребовалось всего одно движение, чтобы губы скользнули по губам, Валера чуть прихватил нижнюю, провёл языком по верхней и почувствовал, как упрямый рот приоткрылся, словно мужчина не сдержал удивлённого вздоха. Но не оттолкнул. Снова. В груди разливалось предательское тепло оттого, какими нежными оказались эти губы, как дрогнули под его прикосновением, как сладко, оказалось, скользнуть между ними языком, бережно целуя каждую. Несколько секунд трепетного блаженства изменили всё. Дыхание смешалось, и Тарасов отозвался, неуверенно приняв поцелуй, словно давая время передумать. Не выдержав нахлынувших эмоций, Валера всем телом приник к нему, порывисто обнял за талию и запрокинул голову, отдаваясь долгой, мучительно неторопливой ласке. Язык Тарасова то проникал в его рот, то пробегал по губам, и Валера отвечал тем же, впитывая знакомый вкус с оттенком мяты, и знал, что его дыхание имело такой же привкус. Страсти не было. Была неутолимая потребность заново узнавать, пробовать влажную плоть, проникая друг в друга, соприкасаясь языками и нарушая тишину срывающимися отрывистыми вздохами. В этом безмолвии слабый стон прозвучал слишком громко, жестоко возвращая к действительности. Поцелуй оборвался, Харламов выгнулся, теснее прижимаясь бёдрами к тренеру, не замечая, что его пальцы впивались в спину мужчины, но понимая, что всё было кончено. Он и без того получил больше, чем мог рассчитывать, только тело отказывалось соглашаться. Напряжённый член реагировал на малейшее давление, сладкие спазмы схватывали всё внутри, когда его бёдра подавались вперёд, усиливая тесный контакт между телами. Это было нестерпимо… хорошо. Что он будет делать, когда Тарасов выпустит его, Валера не знал. Он не мог думать об этом. Харламов был готов к чему угодно, но не к тому, что сильные руки поддержат его, а губы, с которых он пил дыхание мгновение назад, коснутся его шеи. Парень недоверчиво замер, но ласка оказалась отнюдь не мимолётной. Каждый последующий поцелуй, неспешный, оставляющий ощущение покалывания и влажный след, вызывал трепет, горячее дыхание обжигало. Валера почувствовал, как зубы легко прихватывали кожу, и не сдержал жалобного стона, благодарно поглаживая спину мужчины. Чувственная ласка сломала последний барьер. Он потянулся к Тарасову, подтверждая действиями своё нежелание останавливаться, возбуждение становилось неуправляемым, подчиняющим сильнее, чем в прошлый раз. Он не заметил, как руки Анатолия Владимировича оказались под его свитером, только глубоко вздохнул, когда волна дрожи прокатилась вдоль позвоночника вслед за движением ладоней. Фантазии стали явью. Немного пугающей, но гораздо сильнее — волнующей. Тренер отступил назад, вынуждая Валеру последовать за ним. Возобновившийся поцелуй не стал неожиданностью, как и более настойчивые прикосновения, крепкое объятие и уверенность, с которой рука Тарасова, забравшаяся под ремень его штанов, начала поглаживать бедро Валеры. То, что они приблизились к матрасу, на котором Харламов обычно спал, его не удивило. Он не удивился бы даже ораве парней из ЦСКА в прихожей, не говоря уж о том, что, похоже, сейчас имел все шансы оказаться в постели с Тарасовым Анатолием Владимировичем, и его это ничуть не смущало. И как завтра он будет смотреть в глаза бывшему тренеру, мужчине, наставнику, он не знал. Всё, о чём он мог думать, — это руки Тарасова, ласкающие его, и томительное давление в паху, нарастающее и делающееся болезненным от невозможности сейчас же получить долгожданное освобождение. Тарасов запнулся об его скинутый наспех свитер и чуть неловко не растянулся на полу. Харламов едва держался на ногах, отчаянно цепляясь за своего тренера, и оказался прижат к стене спиной. Задыхаясь, он подставлял губы, тщетно пытаясь поймать поцелуи, которыми Анатолий Владимирович осыпал его лицо, горящие щёки, лоб, подбородок, пока уверенные пальцы не зарылись в его волосы, поддерживая запрокинутую голову, иначе Валера уже давно стукнулся бы о стену. Ладони настойчиво блуждали по груди мужчины, выдавая желание коснуться кожи, прижаться теснее, но проклятая одежда не позволяла. Тарасов отстранился, Валера протестующе что-то пробурчал, но через мгновение стон сменился одобрительным возгласом: Тарасов расстегнул куртку и скинул её куда-то на пол. Харламов приник губами к его шее, прихватывая зубами кожу, посасывая, повторяя то, что делал с ним Тарасов некоторое время назад. Наверное, у него получилось неплохо, потому что Анатолий Владимирович отрывисто вздохнул, его пальцы торопливо ослабили ремень, звук расстёгиваемой молнии резанул слух, ладони скользнули по бёдрам Валеры, резко стягивая брюки вместе трусами, и парень охнул, когда его член вырвался на свободу. Прикосновение было лёгким, слишком неторопливым, чтобы его оказалось достаточно. Шершавая поверхность стены, к которой прижимался Валера, царапала спину, но это не имело значения по сравнению с тем, что его член оказался в плену уверенных пальцев, плотно охватывающих, скользящих по всей длине, заставляя подаваться вперёд, навстречу наслаждению, накатывающему тяжёлой волной. Валера выгнулся, желая в полной мере ощутить нестерпимое блаженство, и протестующе застонал, когда тренер выпустил его. Сильные ладони сжали ягодицы, притягивая ближе, новый поцелуй заглушил всхлип разочарования. Харламов приоткрыл губы, привычно впуская требовательный язык, позволяя возбуждённому члену тереться о бедро Анатолия Владимировича, и снова застонал, но на этот раз от неожиданности: поглаживания сменились настойчивой лаской, пальцы раздвинули его ягодицы, беззастенчиво проникая в жаркую ложбинку, касаясь тесного входа. — Нет… — собственный голос вернул к действительности. Пока тишину не нарушал ни один звук, кроме шелеста одежды, прерывистого дыхания и поцелуев, всё казалось естественным, а теперь обернулось жуткой неловкостью. Обнажённый Харламов прижимался к Тарасову всем телом, вздыбленный член подтверждал, что всё происходящее вовсе не заставляло его испытывать отвращение, и было бы удивительно, если бы Тарасов поверил его протесту. — Спокойнее, — стайка мурашек пробежала по спине от одного-единственного слова. Парень задрожал, чувствуя, как палец медленно надавливал на тугое кольцо ануса, лаская уязвимое местечко круговыми движениями, и жалобно всхлипнул, судорожно вцепившись в плечи Тарасова. Это было приятно, мучительно стыдно и страшно одновременно. Харламов запаниковал. Перед канадцами не боялся, а тут… Он не предполагал, что это будет с ними. Он хотел Тарасова, но сам не понимал, как именно. Боже, какой дурак. — Нет. Я не хочу, — зашептал он непослушными, припухшими от жадных поцелуев губами. — Можно я сначала… буду главным? Тарасов медленно направил руки выше, поглаживая его спину, и непривычно хриплый голос отозвался в теле Харламова трепетом: — Ты не охренел? Губы снова приникли к его шее, парень сглотнул, всё ещё чувствуя сильное напряжение, не в состоянии расслабиться, но ласковые прикосновения рассеивали опасения. Тарасов отступил назад, увлекая Валеру за собой. Парень споткнулся, запутавшись в собственных штанах, снова оказался тесно прижат к тренеру, ухитрившись между поцелуями скинуть ботинки и одной рукой помогая себе стянуть остатки одежды. По крайней мере оказаться совсем голым было не более стыдно, чем стоять со спущенными штанами. Он не желал думать, что его действие могло быть расценено как согласие на то, чего от него хотел Тарасов, ведь он больше не касался его так интимно. Вряд ли Валера мог похвастаться осмысленностью собственных поступков, едва всё стало как прежде, вернулись знакомые ласковые прикосновения и поцелуи. Прохладный воздух льнул к пылающей коже, ничуть не остужая желание. Ещё несколько шагов, Валера пошатнулся, наткнувшись на матрас, но сильные руки не дали ему упасть, плавно опустив на покрывало. Он потянул Тарасова за собой, однако мужчина решительно высвободился из объятий, и Валера снова запаниковал. Неуверенность и страх, что всё случившееся могло оказаться шуткой, заставили его до боли закусить губу. Он нащупал край покрывала, надеясь прикрыться хоть немного, чтобы Тарасов не видел его таким жалким, до неприличия возбуждённым и беспомощным. — Не надо, — всего два слова заставили его замереть под изучающим взглядом. Тарасов присел на край постели, парень неуверенно подался навстречу, но Анатолий Владимирович с неожиданной силой перехватил его руки, завёл за голову и прижал запястья к подушке. Валера дёрнулся, и Тарасов как-то криво улыбнулся ему в ответ. Одержимость, которую он увидел в глазах Тарасова, не испугала. Она возбуждал так сильно, что Харламов боялся, что будет выглядеть в глазах тренера как распутная девка. — Ложись на живот, Харламов, и перестань трястись. Валера вздрогнул, но надежда, что его всё-таки не отвергнут, мешалась с горьким осознанием: Тарасов просто собирался воспользоваться им. Равнодушно, бесчувственно, исключительно потому, что он сам напрашивался столько времени. Но разве не этого он хотел? Пусть так, чем никак, да? Парень двинулся на матрасе, оглянувшись на Тарасова. Анатолий Владимирович будто забыл о нём: отошёл, поднял свою куртку и некоторые валерины вещи с пола, педантично сложил всё, и Валера сообразил, что на него не смотрели, быстро забрался на кровать, улёгшись на живот и уткнувшись лицом в подушку, чувствуя напряжение во всём теле. Когда совсем близко раздались шаги, он замер, тщетно заставляя себя успокоиться. Настолько, насколько это вообще было возможно. Анатолий Владимирович опустился рядом, матрас слегка скрипнул, простыня натянулась, а затем Валера почти сразу же ощутил уверенное прикосновение: руки Тарасова легли ему на плечи, принявшись медленно массировать скованные до боли мышцы. — Расслабься, Валера, — ровно проговорил он. — Ты же солдат, а я не собираюсь ничего с тобой делать. Сейчас придёшь в себя и всё забудешь. Валера не сразу понял, о чём говорил Анатолий Владимирович, но даже когда смысл сказанного дошёл до него, тревога не исчезла. Потребовалось несколько минут, в течение которых парень внимательно прислушивался к себе, улавливая малейшие изменения в собственном восприятии, пока не убедился, что действия Тарасова не вызваны похотью. Это было странно, но, тем не менее, утешало. Пальцы тренера продолжали равномерно разминать спину Валеры, неторопливо продвигаясь вниз, не пропуская ни одного участка. Оказалось, у него ныло всё тело, просто до этого момента физическая боль демонстративно оставлялась без внимания, как не идущая ни в какое сравнение с душевной. Через четверть часа он уже млел, полностью отдавшись во власть приятных ощущений. Даже когда Тарасов чуть передвинулся, а его ладони переместились на бёдра Валеры, тот не шевельнулся, только довольно вздохнул, крепче обхватив подушку. Анатолий Владимирович осторожно массировал его тело, и Валера полностью расслабился, доверившись умелым рукам. Было настолько хорошо, что хотелось провести так целую вечность: чувствовать, как каждая мышца отзывается на касания тренера, как его руки скользят по бёдрам, спускаясь ниже, потом — снова вверх, к пояснице, разминая, поглаживая и повторяя всё с начала. Валера не заметил, когда стал постанывать от удовольствия. По телу разливалось тепло, оно обволакивало, завораживало, делая кожу слишком чувствительной к прикосновениям. Движения Тарасова уже не усыпляли, теперь они напоминали неспешные ласки, вызывавшие лёгкую дрожь возбуждения. Ладони скользнули по бокам, снова переместились на спину. Напряжение, сконцентрировавшееся в паху, усилилось, и Харламов едва не выгнулся, подчиняясь желанию устремиться навстречу терпеливым рукам. — Перевернись, Харламов, если ты ещё не заснул, — невозмутимо произнёс Анатолий Владимирович, не дав ему времени опомниться. Тот мигом забыл о том, что ещё несколько минут назад был полностью раскрепощён, и сжался, отчётливо осознав, что у него были все шансы опозориться. Его завели даже не настоящие ласки, а обыкновенные прикосновения, которые и возбуждающими-то назвать было трудно. Он сильнее вцепился в подушку, но Тарасов не обратил внимания на этот панический жест: — Долго мне ждать? Валера глубоко вздохнул, успокаивая неровное сердцебиение, стараясь не шевельнуться лишний раз. Как он и опасался, медлить Тарасов не стал: через миг парень оказался безвольно лежащим на спине, зажмурившись и чувствуя, что снова начинал краснеть. Его затвердевший член заметно приподнялся, и Тарасов не мог этого не видеть, но не сказал ни слова, только вновь принялся растирать его грудь круговыми сильными движениями, что кожа начинала краснеть, начав с ключиц и постепенно спускаясь ниже. Когда парень подумал, что задохнётся от наслаждения, Анатолий Владимирович невозмутимо переместил ладони ему на плечи и продолжил массировать, не особенно осторожничая, видя, как закаменели мышцы. Всё было не так плохо, пока Тарасов массировал ему плечи, но когда ладони тренера легли ему на грудь, неторопливо скользя по горячей коже, Валере пришлось прикусить губу, чтобы не застонать. Руки Тарасова обжигали, поглаживания вызывали невероятно приятные ощущения. Мимолётное прикосновение к соскам — и он втянул воздух сквозь зубы: — Вы издеваетесь, да? — Я сделал тебе больно? После твоей аварии тебе необходимы массажные процедуры, — невозмутимо ответил Тарасов. Парень сжал челюсти и зажмурился ещё сильнее. — А-а-ах… — вспышка удовольствия оказалась такой яркой, что Валера не успел опомниться. Не слыша собственного стона, он запрокинул голову, не желая видеть, как руки тренера замерли на его бёдрах. Он не хотел, чтобы тело так легко отзывалось на движения Тарасова, но не мог не признать, что это было слишком… хорошо. Всё, о чём Валера думал, складывалось в одну противоречивую фразу: «Какого чёрта он так близко, почему только дразнит?» Он дышал тихо, чуть прерывисто и абсолютно не понимал, испытывал ли Анатолий Владимирович хоть какое-то возбуждение, глядя на него. Движения оставались по-прежнему неторопливыми, можно сказать, вдумчивыми, ритм ни разу не нарушился, теперь пальцы осторожно массировали бёдра, постепенно спускаясь вниз, и Валера вцепился в простыню. Член был болезненно напряжён, и оттого, что Тарасов видел его состояние, желание только нарастало, а что с ним делать — парень не представлял. Окажись он в одиночестве, то быстро с этим покончил бы, но Тарасов, казалось, вовсе не задумывался о столь интимной подоплёке дела. Тренер не позволял себе лишнего, и Валера уже много раз пожалел об этом, особенно когда прикосновения Тарасова казались такими многообещающими и в то же время вполне невинными, как сейчас. Ладони тренера направились вверх, от его лодыжек к коленям, потом — ещё выше, по внутренней стороне бёдер, и Валера сдался, выгнувшись и громко застонав. Руки Тарасова снова замерли, и Валера затих, не открывая глаз, учащённо дыша, гадая, что скажет мужчина. Он не ошибся: — Я должен был предположить, что ты отреагируешь так. Успокойся, Валера. Ничего особенного не случилось, — безучастно проговорил Тарасов. — Где ванная — ты знаешь лучше меня. — Нет, — Валера замотал головой, сгорая от стыда, но так и не сделал попытки подняться. Ну почему, почему именно Тарасов довёл его до подобного состояния?! Тело превратилось в желе, жар внутри не утихал. — Я не хочу так. Пожалуйста, сделайте что-нибудь… — ничего не соображая, сдавленно простонал он. — Валера… Посмотри мне в глаза, — приказал Тарасов. Валера приподнял отяжелевшие веки, бесцельно блуждающий взгляд замер на фигуре тренера, чуть подавшегося вперёд, и пересохшие губы приоткрылись: — Я обещаю… Я никому… Я люблю… вас… О-о-ох… Наверное, Тарасов прочёл в его взгляде нечто, понятное лишь ему, потому что после нескольких секунд промедления рука Тарасова вернулась на прежнее место, и Валера, ожидавший чего угодно, в том числе продолжения медленной пытки, едва не вскрикнул: пальцы Тарасова коснулись его члена, охватив плотно, проследовав по всей длине. Харламов дёрнулся, рефлекторно приподняв бёдра, усиливая соприкосновение, и оказался прижат к матрасу, а через пару мгновений застонал в голос, не в силах молча выдержать обрушившееся наслаждение, до которого наконец-то дорвался. Ласкающие движения изводили своей медлительностью, не позволяя отдаться во власть наслаждения, будто Тарасов изучал его реакцию, вызывая едва заметным изменением ритма новые вздохи и стоны. Харламову было стыдно, но телу это было безразлично. Оно хотело ещё и ещё. Ни одного слова, только ощущения, только частое дыхание и хриплые стоны сквозь зубы в полной тишине. Запрокинув голову до боли в шее, Валера не сразу заметил, что Тарасов склонился над ним, и жалобно всхлипнул, когда другой рукой мужчина чувственно провёл по его груди. Движение повторилось, и твёрдые, немного шершавые, но очень осторожные пальцы сжали сосок, вызывая новые волны нестерпимого блаженства. Так остро Валера не чувствовал наслаждение никогда. Ласкать себя в надежде сбросить возбуждение было приятно, но позволять делать это кому-то другому, твёрдо, уверенно, дотрагиваясь там, где он хотел ощутить прикосновение — такое было с ним впервые. Тарасов ласкал его член неторопливо, то чуть сильнее, то, наоборот, почти неощутимо, проводя пальцем по увлажнившейся головке, а Валера метался, хрипло дыша. Он уже давно потерял представление о том, что срывалось с его губ: кажется, это были стоны вперемешку с просьбами не останавливаться. Тогда движения стали резче, и на этом пике ощущений влажное прикосновение к соску едва не сорвало его в пропасть. Юноша забился, его рука скользнула туда, где жар ощущался сильнее всего, ладонь накрыла пальцы Тарасова, двигающиеся вдоль его вздыбленного члена, а другая рука легла на плечо мужчины, склонившегося над ним и дразнящего языком ставший болезненно чувствительным сосок. Воздух обжигал, напряжение сконцентрировалось внизу живота, и тело юноши выгнулось дугой: пальцы конвульсивно сжались, впившись в плечо Тарасова, стягивая в сторону рубашку, член запульсировал, но за мгновение до блаженного освобождения рот Валеры оказался заткнут поцелуем. Тарасов подался вперёд и поймал губами его стон, прежде чем парень забился в сладкой судороге, прежде чем белесые капли брызнули на живот, упав на пальцы Анатолия Владимировича и его собственные. Мгновение нестерпимого напряжения, сковавшего мышцы, протест потонул в поцелуе, и Валера затих, безвольно упав на матрас, испытывая неимоверную слабость и лёгкость. Всё закончилось, но Тарасов почему-то не отстранялся. Он провёл языком между приоткрытых губ Валеры, чуть прихватил зубами нижнюю, скорее не решаясь позволить себе более глубокую ласку, чем дразня, и парень распахнул глаза. Тарасов был совсем близко, его упавшая на лоб чёлка щекотала щёку Валеры. От него пахло мятой, чуть-чуть потом, табаком и возбуждением. Ответное движение оказалось неуверенно-торопливым, их языки едва успели соприкоснуться, ещё один короткий поцелуй, и только тогда мужчина отодвинулся, заметив, что Харламов смотрел на него. — Что? — вдруг спросил недовольно Тарасов. — Ничего, — чуть улыбнувшись, ответил парень и заложил руки за голову, укрывая себя и его пледом. — Я от своих слов не отказываюсь, Анатолий Владимирович. Вы для меня как хоккей, понимаете? — Ну, смотри, Валера. Хоккей, футбол… Всегда можно выиграть или проиграть. Да? А жизнь? Вот бы выиграть сейчас счастливый конец… Не умереть, потому что это плохой конец. Вот мы идём с тобой сейчас на кухню, ты завариваешь мне чай, и внезапно все, как в кино, начинают кричать, вопить и идут титры… Как тебе? — Что? Всё? Вот так просто? — Ну, я надеюсь, тебе понравилось, потому что, ну, закончилось-то всё прекрасно. Вот бы так, да? — А мы постараемся. — Ну, ты уж постарайся, пожалуйста, будь добр.