В ожидании ночи

Больно везде. Больно снаружи: кожа на ягодицах, груди и внутренней стороне бёдер истёрлась так, словно её натирали наждаком. Больно внутри: кажется, как будто через влагалище пару сотен раз проехал ржавый Мако модели М-28. Больно мышцам: руки вопят, ноги не гнутся, плечи притворяются вывихнутыми. Больно говорить, кашлять, дышать, глотать: голос сорван, горло пересохло. И календарь радостно сообщает о том, что это день Перемирия: годовщина подписания мирного соглашения между людьми и турианцами после Войны Первого Контакта. Что-то может быть более ироничным?.. Дори сползает с постели, стараясь не шуметь, и наслаждается каждым видом боли по отдельности и всей симфонией сразу, потому что это — живое напоминание о том, что произошло. Доказательство, что всё это не приснилось в одном из её влажных снов. Но, чёрт подери, ей понадобится гораздо больше лекарств и мазей, если практика станет регулярной. И, пожалуйста, целая ванна, наполненная панацелином, если можно. Пока что она довольствуется обычной, перед погружением надолго присасывается к крану и жадно пьёт, а потом битых пять минут разбирается с тем, как работает туалет. До работы ещё полтора часа, и ей не хочется вылезать, потому что она не принимала нормальную ванну… сколько? Полгода? Год? Мышцы благодарны ей, а вот кожа, к несчастью, нет. Дори отключает подогрев ближайшей к стене широкой плитки и, дождавшись частичного оледенения, садится на неё, свесив ноги в воду и облокотившись о стену. Ей кажется, что ягодицы шипят. Это чертовски, безумно приятное ощущение. Подумав, она отключает отопление стены. Откинувшись назад, некоторое время не замечает, что на неё смотрят. — Тебе жарко? Дори вздрагивает. Мама говорила ей в детстве, что турианцы — это как черти, на их родной планете (то есть, натурально, в аду) вместо рек — лава, вместо фонтанов — вулканы, а сами они принимают ванны из раскалённого металла. В которые также окунают каждого, кто к ним попал. Мама считала себя ревностной католичкой… А Дори слишком уж долго верила в эти небылицы. — Угу, — говорит она. И только после этого замечает, что он голый. То есть, совсем голый. В том месте, где должно находиться синее чудовище, которое сладко терзало её прошлой ночью в трёх разных, но одинаково испытывавших её прочность и гибкость позах, есть только небольшой бугор и твёрдые, наезжающие друг на друга, пластины. Когда-нибудь она сумеет застать тот момент, когда эти пластины раздвигаются и выпускают на свет монстра, но, возможно, это случится нескоро. Если судить по неспособности держать глаза открытыми, когда он рядом. Дори жадно просматривала ролики, но видеть во плоти, видеть его — совсем другое дело. В тех местах, где он не покрыт прочным панцирем, его кожа напоминает кору молодого ясеня. Там, где покрыт, он как будто сделан из ржавого металла. Если бы он разделся вчера, теперь бы болело абсолютно всё. На ней бы просто не осталось живого места. Дори готова поклясться, что это неспроста. Что он специально пощадил её. И надо сказать ему, что она вовсе не против… Надо сказать, каким привлекательным она его на самом деле считает — в одежде или без неё. Что теперь свет, наверное, больше не поможет бороться с собой, потому что она будет думать о нём каждый день, дожидаясь ночи. Что принадлежит ему, что влюблена в него, что… Нет. Говорит только его имя: которое много месяцев назад внезапно, кажется, для себя, рубанула надвое, превращая в привычное голове и языку, и с тех пор называет его так и… — Гай… — Да, Дори? ...и он отвечает тем же. Он называл её «Саган» около недели. «Дорианна» была в использовании не дольше трёх дней. — Мы… На работе между нами ничего не изменится? Через час Гай будет допрашивать очередного идиота, или ходить по следам какого-нибудь мошенника, или доставать очередную порцию подростков из вентиляции, а она — на общем канале — будет диктовать ему чужую частоту сердцебиения, или частоту привлечения к ответственности, или частоту залезания в служебные коридоры и… — Конечно, не изменится. Она почти верит ему, когда он так говорит. Гай, между тем, берёт какое-то, зверского вида, устройство (она принимала его за одну из металлических мочалок), засовывает себе в пасть, с лязгом прикусывает. Устройство пульсирует синим, гаснет, распространяет знакомый Дори запах, напоминающий ментол, извлекается, возвращается на место… — Это… зубная щётка? — с изумлением и лёгким ужасом спрашивает Дори. У неё не получается сдержать короткий смешок. — Да. До открытия эффекта массы мои далёкие предки ходили с торчащими из зубов остатками мяса, и считали это устрашающим. Так вот. Ничего изменится. За исключением одного. — Чего именно? — и сердце немножко падает вниз. — Сегодня я не пойду в клуб. — Но сегодня же годовщина Перемирия. Мы собирались вместе и… — Ты тоже не пойдёшь. — Не пойду? — Нет. Ты пойдёшь со мной. Сюда. Я привяжу тебя к оружейному столу. И буду праздновать с тобой эту проклятую годовщину, пока ты не взмолишь о пощаде. Она не представляет себе, что Гай должен сделать, чтобы она попросила остановиться. И она не знала, что можно стать мокрой от пары фраз. И если теперь ей достаточно нескольких слов, сказанных этим глубоким, хриплым голосом, чтобы возбудиться, то... — Не бойся, — повторяет он. — Ничего не изменится. С твоей стороны. Дори прикусывает губу, вздрагивает, потому что губы тоже болят — и без того уже искусаны. Как же ему объяснить. Как сделать это так, чтобы не потерять его. И не умереть от стыда на месте. — Тебя всё ещё что-то беспокоит, — как часто бывает, это даже не вопрос. Её беспокоит очень многое, но Дори выцепляет лишь то, о чём говорить чуть менее стыдно. — Я боюсь, что буду думать о тебе днём. Во время работы. И это будет меня отвлекать. — Раньше ты делала это? Думала обо мне? Мы обещали говорить друг другу только правду. — Да. Да, я думала о тебе. В основном по ночам. Но днём тоже. Хотя технически на Цитадели нет ни того, ни другого, но по ночам, в темноте, люди гораздо более подвержены… — Боже, ей надо заткнуться. — Не важно. Я постоянно думала о тебе. — И это тебе мешало делать свою работу? — Нет, но… Но представлять себе туманные сценки — это совсем не то же самое что вспоминать как вчера он, рыча и всаживая когти в её плечи, долго и бурно кончал ей на грудь. И как его семя растекалось по коже, обжигало, и как она, поддавшись безрассудному желанию, облизала его член дочиста. И тот звук, который вырвался из него в этот момент — первобытный, дикий, горловой рык... — О чём конкретно ты думала? Он ведёт себя как ни в чём не бывало, опускаясь в воду, настраивая нужную температуру. — Я… о вещах, которые хотела чтобы ты… сделал… со мной… — Примеры? Подлый сукин сын! Дори достаточно хорошо знает его, чтобы не списать всё только на прямолинейность. Она делает выдох. И не может выжать из себя больше ни слова. — Кажется, ночью мой язык был внутри тебя. Помнишь? Пресвятая грёбаная дева Мария и все ангелы галактики. — И внутри, и снаружи. И не только язык. И мы занимались сексом ради удовольствия, а не ради размножения. Но ты всё ещё боишься говорить об этом. Ох. Он подбирается ближе и раздвигает её колени. — Это часть «человеческой натуры»? Правильно я понимаю? Ваше всячески оберегаемое стремление как можно больше умалчивать? Да. Да, несомненно. Боже. — Иногда в словах таится очищение. Освобождение. Людям следует чаще об этом вспоминать. Он загибает палец, чтобы не оцарапать её, и медленно перемещает руку между её измученных, ноющих бёдер. — Об этом и о честности. Так о чём ты думала, Дори? Примеры. Это не повелительное наклонение, но это приказ. Дори внимательно наблюдает за его рукой. — Я… представляла себе как ты связываешь меня… подвешиваешь в разных позах… как ты пускаешь мне кровь… как ты… размазываешь её по лицу… как будто это… о-о-о-ох, Боже! Рука не угрожала, она просто медленно двигалась к цели. И рука её достигла. — Я припоминаю, что здесь у тебя самое чувствительное место. Очень мягкое, но очень чувствительное. Как будто что, девочка? — Как будто это… м-м-м… боевая краска. Он аккуратно, медленно, размеренно надавливает костяшкой пальца и тут же отпускает, и снова, и снова, и снова и, Боже, только этого уже достаточно. Магическая кнопка отключения всего. — Дальше. — Я думала о том, как ты... берёшь меня... всеми доступными способами и… — Фраза срывается на стон, бёдра подаются навстречу его пальцу: туда и обратно, туда и обратно. — Перечисли их. Если дыхание сорвётся ещё раз, возможно ли случайно разучиться дышать? — Во влагалище, в рот, в задний проход и я… думала о том… насколько… горячее… твоё семя… внутри… и на мне как… прошлой ночью и… а-а-а-а-а-а б-боже мой! — Ты мечтала об этом и не говорила мне? Очень плохо. Дори откидывает голову на стену, закрывает глаза, дышит сквозь зубы. Боли больше нет, и весь мир сконцентрирован на прочной, шероховатой коже его пальца. — И ты, наверное, трогала себя? Так, как я делаю сейчас? — Д-да… — Раньше я думал, что люди превращаются в чистые версии себя только когда они пьяны. Теперь я знаю, что это не так. Вот оно: твоя кожа становится красной на шее и щеках, тебе трудно дышать через нос, ты не можешь поднять веки, твоё лицо разглаживается, Духи, какая ты чувствительная… Это удивительно. Мне кажется, я никогда не устану смотреть на это. — Пожалуйста... — шепчет Дори, отстраняясь. — Пожалуйста… Я хочу кончить с тобой внутри меня. Иногда слова действительно даруют освобождение. Он удивительно ласков, это кажется почти противоестественным. Мягко раздвигает её ноги, ждёт, когда она придвинется ближе к краю, прячет когти, старается нигде не касаться её тела своим панцирем, чтобы не порезать, хотя ей так хочется прижаться к нему... Аккуратно берёт её за запястье и направляет руку туда, где только что был его палец. На этот раз он входит невозможно медленно и… это нежность или самоконтроль?.. Она ласкает себя, всхлипывая, едва удерживаясь от оргазма и от слов, говорить которые вслух ещё боится… Он медленно входит и ещё более медленно подаётся назад. Оба смотрят вниз, с новым удивлением наблюдая за свидетельством своей совместимости. Снова внутрь — миллиметр за миллиметром, не касаясь её мягкой, истерзанной кожи, больше нигде, и снова назад. Это почти мучительное, почти невыносимое удовольствие на грани боли и нежности. Дори пытается оттянуть оргазм, поддаётся инстинктам: тянется к его лицу, ищет поцелуя. У турианцев нет губ, она резко, отрывисто целует его сухие лицевые пластины, надеясь, что он поймёт, заинтересуется, ответит… Нет губ, но у них есть длинные, волшебные языки и он понимает, или вспоминает, или хочет того же самого, и в следующую секунду их языки переплетаются у неё во рту, и это одновременно пугающее и завораживающее чувство, и звук, которым он сопровождает поцелуй, почти похож на мурлыканье, которое разливается по всему телу через рот и... — Кончай. Его приказы — как нажатие на курок. Он поднимает голову и распрямляет спину, чтобы видеть, и ускоряется, чтобы догнать её, и его семя настолько горячее, что кажется, будто в неё вливается жидкий огонь, и она кричит и горит. ~*~ Больно везде. И это потрясающе. — Нет, я сказала о том, что не понимаю, чего конкретно они хотят. — Джанудри, что тебе непонятно? У них манифест на девяносто страниц. Там всё расписано. — В том-то всё и дело, Секвилус, ты думаешь, что я буду читать этот бред сумасшедшего? Что кто-то в принципе будет его читать? Если цели организации нельзя объяснить в одном абзаце, то это не организация, а бардак. — А как же их девиз? — миролюбиво говорит Дори, отхлебнув кофе. Речь идёт об ультра-правой (хотя сами они отрицают свой радикализм) политической партии под названием «Терра Фирма», часть которой прямо сейчас кучкуется на довольно-таки бардачном, действительно, митинге недалеко от рынков на Тайсери. Они утверждают, что это традиция, соблюдаемая каждый год в день Перемирия, и, судя по архивам СБЦ, степень нарушения ими закона и порядка в этот день очень сильно варьируется. Никто не хотел рисковать, туда отправили дополнительные патрули. — А у них разве есть девиз? — Я даже не знаю. Должен быть. Это человеческая традиция. Но… Эм… Как насчет «челвоечество вперде»? Удивительно, однако переводчик справляется с задачей: по крайней мере, Лита смеётся. — Моя мама состоит в «Терра Фирма», — сейчас, пожалуй, лучший момент сообщить Лите об этом. Потому что в противном случае она выяснит это сама рано или поздно, и может неправильно понять. — Да? И почему я об этом не знала? — А я знал. — Откуда, Секвилус? Это вот такие вещи вы обсуждаете в вашей «дымной комнате» вдвоём? — В том числе, — говорит Дори. О чём они только не говорили там… О политике, своих семьях, об искусстве, музыке, еде, о работе, о путешествиях, снова о работе… И никогда — о любви. Она на всякий случай добавляет: — Я попросила не вносить это в мой файл, потому что это не существенно и потому что я всё это категорически не одобряю. Но если у тебя есть вопросы, я могу на них ответить. Трансляции и манифесты ТФ мама не пропускала никогда, зачастую — смотрела их вместе с родственниками и друзьями. Пару раз заставляла Дори присоединяться, и тянулось всё это до тех пор, пока не появилась возможность сбежать в общежитие при колледже… — О-о-о, вопросов у меня очень много. Я правда не понимаю, — повторяет она, — этой логики: вещать, что людям не надо в космос, буквально из сердца галактики. Они не видят в этом некоего парадокса? Дори открывает рот, чтобы ответить, рассказать о том, как страхи человека могут материализоваться в поступках и словах, полных ненависти, но её опережают. — Это индивидуализм, — говорит Гай. — В смысле? — Они оберегают право человека на индивидуализм. — На самоидентификацию и сохранение уникальности? — вклинивается Дэа. — Нет, на индивидуализм. На право быть эгоцентриком, лгать, умалчивать, лицемерить, отказывать в помощи. — Это звучит как что-то глубоко личное. Ты сегодня встал не с той ноги, Секвилус? — Я… Заткнись, Джанудри. — Послушайте… — пытается перебить Дори. Но это один из тех «черепашьих» дней, когда ничего не происходит, даже подростков в вентиляции, и поэтому Лита загораживает своей болтовнёй весь канал. Между тем, кое-что произошло. Причём там, где обычно не случается ничего и никогда. — Нет, я просто хочу узнать, кто тебя обидел? — Меня никто не обижал. Я просто озвучил те причины, по которым… — Послушайте меня! — почти кричит Дори. Она смотрит по сторонам. За стеклом, в помещении контролёров трафика, происходит что-то нехорошее: двое из них, братья из Берлинской Метрополии — Ян и Феликс — ругаются и машут руками. А ей только что пришёл сигнал о… вооружённом нападении на посла Земли?! — Лита, ты же у посольств? Это удачное совпадение. Стоп, ты… в посольском баре?! — У меня перерыв! — Второй уровень, сектор 374с, точнее — кабинет посла Удины. — А что там? У посольства своя охрана. — Нет. Не вижу ни единой сигнатуры в радиусе тридцати метров. Возможно, у них тоже перерыв… Или кто-то с ними договорился. — Ладно, сейчас. На канале воцаряется тишина, изредка нарушаемая хмыканьем: это Соркан забыл выключить микрофон, углубившись в изучение образцов ДНК. Дори идёт — не без труда — за новой порцией кофе и уколом панацелина. Контролёры трафика заканчивают ругаться и почему-то обнимаются. Может быть, ничего особенного не произошло. Может быть, они обсуждали какой-то семейный вопрос. Или день Перемирия. Или партию «Терра Фирма». Лита выходит на связь через несколько минут, когда шприц из-под лекарства уже отправился в ресайклер, кофе допит, а Соркан вспомнил о микрофоне. — Значит так. На посла напали уже несколько часов назад — он не уверен, когда именно. Он вырубился. Есть вероятность, что он там с ночи валяется. После нападения или сразу перед ним — из того, что я могу заключить, — поменяли протоколы его дверей и заставили систему думать, что он сидит в режиме «не беспокоить». Он очнулся и вызвонил зачем-то контроль траффика, а потом нас. У него сотрясение мозга, его только что запаковали и уносят в больницу… — Что-то украдено? — Нет. Всё, что значится в их инвентаре, на месте… Сейчас я образцы соберу. За последние одиннадцать часов в кабинете, кроме него, был только один… Так, подожди, он с носилок мне что-то орёт. Что вы сказали? Кто? Пожалуйста, вам надо в больницу. Да, хорошо. Да. Во имя Богини… Да. Только успокойтесь! Дори терпеливо ждёт. Посол Земли и в обычных обстоятельствах невыносим, а уж после такого… — Уволокли… Саган, сколько на Цитадели людей по фамилии Шепард? — Ищу... Нисколько. Никто с такой фамилией в общем архиве не зарегистрирован. — Странно, фамилия же знакомая. — Это СПЕКТР! — кричит Дэа. — Не может такого быть… А людей по фамилии Андерсон? — Так… Трое. Инженер, последнее место дислокации — мастерская на четырнадцатом уровне Шалты, сейчас в кафе рядом. Сотрудник Архива на Кифой, сейчас там. Третий… Третий… Лита, про третьего ничего нет. Имя, старая фотография, и всё. — Дэвид Андерсон, — говорит Гай. — Бывший капитан «Нормандии». — Это тот корабль, который Иерархия строила вместе с Альянсом? — Лита. — И на котором сейчас летает Вакариан! Со СПЕКТРом! — снова Дэа. — Он самый. — Ну вообще замечательно… Саган, кинь ориентировку на этого Андерсона по всем постам. Есть ощущение, что местная охрана умеет только прозябать в баре. Давай уж сделаем их работу за них… — Готово. Лита, мне кажется, я знаю, что произошло. Как бы это не оказалось протестной акцией... Сейчас спрошу тут кое-что... Дори ковыляет к рабочей станции Яна и Феликса — могла бы связаться с ними по отдельному каналу связи, но они отвечают далеко не всегда, так что надёжнее просто подойти. — Ребята, в ваших доках сегодня в течение дня ничего странного не происходило? Они переглядываются. Почти одновременно поджимают губы. И в следующую секунду начинают безудержно хохотать. — Типа угнали один корабль, да, — отсмеявшись, говорит Феликс. — Удина набухался, не на ту кнопку нажал, снял с «Нормандии» блокировку, и они сразу — чюсики, майн Шатц! — Блокировку? Вы как-то несерьёзно к этому относитесь. Вас же оштрафуют… В лучшем случае. — Нас? С нас взятки гладки. Мы так ему сразу и сказали. А вот Удине — всё, привет. Совет его вприсядку поимеет… И слава Богу! И ещё одна порция хохота. Дори не знает, как посол умудряется оставаться на своём посту, если его ненавидит как минимум половина людей на Цитадели… Разговор она предпочитает не продолжать, возвращается к рабочей станции. Если эта «Нормандия» и вправду корабль СПЕКТРа, то в базах данных с третьим уровнем допуска она не прочитает ничего, а значит — это действительно уже не проблема СБЦ, и этим должны будут заниматься другие СПЕКТРы. — Саган, ты уже ела? — Лита. — У меня есть два протеиновых батончика, а что? — Тут в посольском баре в честь Дня выкатили гигантский торт. И бесплатно отпиливают всем твоим собратьям… Моим — не отпиливают. Даже за деньги. Саган, я хочу торта. Пожалуйста, приходи и добудь мне кусок торта. В прошлый раз, когда Дори купилась на торт, её мир перевернулся с ног на голову. Если и этот — воображаемый… И если это опять предлог… Нет, глупости. — Хорошо, сейчас приеду. Пока она стучит ногой в лифте до Президиума, коммуникатор щёлкает и кидает её в отдельный зашифрованный канал. Гай. Он был прав: на то, чтобы не думать, уходит ровно то же количество усилий, что и раньше. И до сего момента Дори успешно блокировала все эти мысли, как будто воспоминания принадлежали не ей, а её клону. Она даже почти забыла о том, как они поспешно одевались, поспешно бросили друг на друга молчаливый взгляд за дверью, поспешно разошлись в разные стороны... — Меня кое-что беспокоит, — говорит он без предисловий. Всё тем же тоном, которым вещал про «Терра Фирма», но тогда Дори приняла это за неприязнь в адрес радикалов, а сейчас оно напоминает раздражение совсем иного порядка. — Да, Гай? — Я хочу понять, что произошло. Ты призналась мне в любви? Дори не видит себя, зеркало — за спиной, но ей кажется, что она моментально побелела. — П-прости? — Ты поцеловала меня. Сегодня утром. Это было признание в любви? Дори лихорадочно соображает, и мысли похожи на звенья длинной, тяжёлой цепи: во время их первого разговора в «Резонансе» она сказала ему, что люди поцелуями выражают любовь — с тех пор он, наверное, посмотрел несметное количество видео — и целовались только в мелодрамах — вряд ли кто-то целовался в порно — вряд ли кто-то целовался в роликах, обучающих граждан Иерархии как заняться сексом с человеком и при этом не убить его — но это просто нелогично — как же он мог прочесть столько книг — в том числе по человеческой психологии, этике, философии — не говоря уже обо всём остальном — и не понять как всё обстоит на самом деле — и почему он спрашивает об этом в рабочее время — он всегда ведёт себя дисциплинированно и не допускает даже одну из тех фривольностей, которую сейчас позволила себе Лита — и если ответить «нет», то это будет ложью — а они обещали не врать друг другу — а если ответить «да», то это осложнит всё в миллион раз сильнее, чем мог бы осложнить секс — даже секс не совсем традиционного порядка — Господи, что сказать и… — Дори? Профессионализм, дисциплина, самоконтроль, и лишь бы он не приказал ей немедленно сказать правду. — Я не хотела бы обсуждать такие вопросы в рабочее время. Даже во время перерыва. Можно мы обсудим это после смены? Короткая пауза. — Да. Ты права. После. Так, по крайней мере, у неё будет несколько часов на то, чтобы собраться с мыслями, найти слова, просчитать все возможные варианты… Он отключается. Лифт доезжает. Дори выходит из него, нащупывает рукой первую попавшуюся твёрдую поверхность, опирается, пытается отдышаться. — Они его уже почти доели! — кричит ей Лита, и тон её голоса полнится не притворным беспокойством. — Скорее-е-е-е-е! В баре многолюдно. Дори слышит обрывки разговоров и ей кажется, что здесь празднуют вовсе не день Перемирия. — Лучше бы он ему голову начисто снёс, всё равно пустая… — Может быть, теперь назначат кого-то понадёжнее… — А он мне тут же: «Мистер Коннелли, выражение “политический говноворот” вам ни о чём не говорит?»... — Отвратительный неврастеник... Торт настоящий, не выдуманный, и это синтетический бисквит с шоколадосодержащим кремом, хотя осталось от него, действительно, уже меньше четверти. Дори благополучно урывает большой кусок, покидает шумный бар, отдаёт тарелку Лите, отказывается от половины. Почему-то ей совсем не хочется есть. Они выходят на широкую, крытую террасу при посольствах, откуда открывается вид на Президиум. — Какой-то милый военный человек, — говорит Лита, прожевав первый кусок, — шмякнул посла по голове, снял блокировку корабля, данные о котором даже из наших баз стираются так ревностно, что становится жутко, корабль улетел, милый человек пропал... А Совет только что перекрыл твою ориентировку. Говорят — сами разберутся. — Вот и прекрасно. Пусть разбираются. Лита садится на скамейку у дальней стены, Дори ещё некоторое время смотрит на ярко освещённый Президиум, потом поворачивается к ней и спрашивает, просто чтобы не молчать: — Зачем они угнали корабль? — Я даже не знаю, почему его заблокировали в доках. Не лезь в дела СПЕКТРов, здоровее будешь. И что это мы всё о работе? Ты знаешь, что сегодня всем людям и турианцам в «Резонансе» скидка тридцать процентов? — Дай угадаю. Ты хочешь, чтобы я купила тебе коктейль со скидкой. — Именно! Объяснять, что не пойдёт сегодня в клуб, Дори не хочет. Скажет сейчас — покраснеет и станет жертвой допроса. Скажет потом — сможет оправдать это, например, неожиданной мигренью. — Слушай, ну ты же и так выпиваешь вот столечко, и тебе уже хорошо. Тебе нет нужды экономить. — Хочу попробовать «Блиц», он ужасно дорогой. И вроде как вкусный, — говорит Лита. После этого на неё падает потолок.