— Все? — уточнил Джейкоб.
— Все, — подытожила Чара, наконец переводя дух. — А теперь помогите мне встать и добраться до уборной. Чувствовать песок и раздражение — отвратительно, знаете ли.
Мужчина негромко хмыкнул и, судя по шороху со стороны окна, поднялся.
— Честно говоря, ожидал чего-то большего, — вздохнул он, беря пациентку на руки, и, словно не замечая возмущения, перевел тему. — Тогда потом — в столовую. Тебя сначала нужно напоить чаем, а потом уже можно и накормить…
— Вот и правильно, волков ноги кормят, а я тут голодная лежу! Знаете, как живот крутит?
От неожиданности Джейкоб откровенно заржал и сделал неверный шаг в сторону, едва не повалившись вместе с Чарой на пол. Только сейчас, когда он убирал пряди, упавшие на лицо, девушка смогла рассмотреть вьющиеся густые черные волосы, подстриженные под каре, и близко посаженные, будто шоколадные глаза с длинными ресницами. Завершали картину кератоз на щеках, наскоро замаскированный тональником, и, видимо, заодно подведенные — полученным в подарок от какой-нибудь косметической компании за покупку — карандашом брови, которые, в прочем, смотрятся очень даже неплохо и выглядят на удивление аккуратно.
По пути Джейкоб заглянул в пару не то кабинетов, не то служебных комнат — в одной он взял чистое полотенце для рук, в другой — заранее подготовленные костыли. В конце коридора осторожно опустил пациентку на скамью, помог ей подняться и дойти до нужной двери, а сам остался ждать снаружи. Чара же медленно, но верно, учась передвигаться с помощью дурацких палок, добралась до стены с белоснежными раковинами и огромным зеркалом, наполовину затуманенным отпечатками пальцев. Впрочем, это не мешало отражению в нем все так же смотреть исподлобья хищным красным взглядом.
— Ты меня пугаешь, — подозрительно спокойно сказала девушка, глядя прямо в глаза отражению
«
Врешь,» — прошипели в ответ. «
Давно же ничего не чувствуешь.»
«
Врешь,» — вторили им. «
Зачем ты врешь самой себе?»
— Тебе-то какое дело? — сухо спросила она. Ответа не последовало. Вот видишь, подумала Чара и пожала плечами, тебе никакого, да и мне, собственно, тоже. Совершенно
на-пле-вать.
Для убедительности она плеснула холодной водой сначала на лицо, потом на зеркало, протерла и то, и то полотенцем и принялась смывать с себя песок вперемешку с кровью. Грязнее всего были волосы, торчащие во все стороны из-под крепко завязанных бинтов, но попытки расчесать слипшиеся клоки пальцами не приносили много удовольствия, поэтому Чара просто намочила их и уложила. Вернулась она только когда вид полумертвой девочки в зеркале начал ее понемногу устраивать и перестал казаться слишком уж жутким. Джейкоб встретил ее с одобрительной улыбкой, поднимаясь со скамьи и потягиваясь. Чара только фыркнула, одернула руку, не давая врачу придержать ее, и направилась за ним к лестнице так быстро, как только могла. О чем вскоре пожалела, чуть не упав на полпути и заодно выбившись из сил, поэтому стояла, прислонившись к стене, без возможности отвергнуть помощь: вздохнув, Джейкоб вновь подхватил несопротивляющуюся пациентку на руки.
В столовой ее ждала полная тарелка овсянки. Девушка скривилась, но под строгим взглядом врача все же выпила кружку сладкого чая и приступила к пище, не спеша проглатывая ложку за ложкой.
— А ты в кого? — внезапно спросил Джейкоб, присаживаясь напротив.
— Чего? — Чара откашлялась.
— На кого похожа? На отца или на мать?
Она вновь уставилась в тарелку.
— На маму больше. Говорят, глаза те же. Нос, губы. Красивые. Я-то не помню. Помню только, что правда красивая была. И добрая очень. Жаль, умерла рано.
— Ну да, — промямлил мужчина, нахмурившись. — Жаль, очень жаль. Осталось что на память?
— Только книги да гитара. Остальное раздали со временем, бабушка против была. В смысле, того, чтобы вещи покойной оставались в доме. Я, помню, только гитару и смогла выпросить. Мы ее с мамой, как никак, сами разукрашивали, на ней вместе играть учились. А эта… чуть последнее от сердца не оторвала!
В последних словах было столько ранее скрываемых боли и обиды, что он содрогнулся. Удивительно, как это хрупкое существо напротив, только что выдавшее такой откровенный монолог, еще не разревелось. Поэтому он положил ладонь Чаре на плечо и ободряюще улыбнулся. Та наконец подняла голову, и Джейкоб понял, что ошибся.
По щекам рекой текли слезы, крупными каплями спадая на до сих пор мокрую кофту, губы дрожали, изредка сжимаясь в тонкую линию, словно сдерживать крик было непомерным усилием и болью. Лицо тут же закрыли руками, но и этого хватило, чтобы Джейкоб рывком поднялся с места и пересел на место Чары, усадив ту себе на колени и, приобнимая за плечи одной рукой и неловко поглаживая по волосам другой, закрыв ее собой от посторонних взглядов.
— Сколько живу, так и не научился нормально с людьми обращаться, — тихо усмехнулся он, глядя поверх головы подопечной. — Прости.
Долгое время Чара молчала, но в итоге вытерла слезы, уткнулась носом в грудь врача и глухо произнесла:
— Пора бы уже. Доктор, как-никак.
Она обхватила плечи руками и подтянула здоровое колено к груди, и так и просидела, пока не задремала.
***
Она лежит в кровати и не смеет пошевелиться, иначе старая койка противно заскрипит, и этот звук предательским эхом разнесется по помещению. Поэтому лежит неподвижно, практически не дыша. Скованная страхом и ремнями, она вынуждена смотреть в яркую и безобразную пустоту за дверью и ощущать присутствие множества существ за своей спиной. Она знает, где находится, но не понимает почему, ведь она — нормальная, а они — нет. Ей нечего делать в таком кошмарном, жутком, до одури неправильном месте, но реальность этого будто не осознает. Вот слышны тяжелые шаги на лестнице, но такие редкие, что кажутся скорее лишь предупреждением. Но вскоре она видит в дверном проеме силуэт человека с неописуемо изуродованным лицом и безуспешно старается вспомнить хоть что-то из «Отче Наш». Не вспомнив, в панике, забывая о приличии, читает у себя в голове текст, наполненный матами, напоминающий молитву только обращением к богу и «аминь». Молится, как может, лишь бы это существо не обратило на нее внимание и не убило; у него есть топор, это она твердо знала. Эта реальность считает оружие у существ формальностью, а по-настоящему больных она связывает по рукам и ногам и не дает сбежать, потому что они хотят, а существа — нет. Те бездумно снуют по тесному миру, близящемуся к своему концу, когда их внутренний мир даже не потрудился существовать. У них нет ни желаний, ни даже связных мыслей, только переполняющая пустые сосуды злоба. Пелена, затуманивающая глаза, не дает существам разглядеть ее, но это, кажется, все же заметило хрупкую фигуру и прошло настолько близко, что задело ладонью простыню. Шорох ткани в шумном пространстве вышел неестественно громким. И тут она не выдержала. Крик, внезапно сменившийся на истерический смех, заставил мир содрогнуться, а реальность трещать по швам. Стирая кожу до крови на запястьях и лодыжках, ремни резко затянулись сильнее, делая последнюю попытку удержать ее здесь, но сдались и так же неожиданно пропали. Нет смысла останавливать того, кто хуже существа.
***
Ощущение ткани под пальцами стало спасательный островком. Возможность дышать прогнала тревогу, оставив лишь приторное спокойствие. Еще некоторое время Чара лежала, глядя в потолок и переводя дыхание.
≪
Один-один, Солнышко!≫ — глумились они, задыхаясь от смеха.
— Заткнись! — Внезапная волна раздражения и отвращения накатила ее с головой, так резко, что девушка едва успела сжать руки в кулаки. — То, что я не могу тебя ударить, не значит, что я не попробую этого сделать. Но не сейчас. В следующий раз, если ты начнешь выебываться, я разобью зеркало. Уяснил?
И опять никто не ответил. Молчание — знак согласия, подумала Чара и вздохнула, а ей напомнили: «
Попрошу, пассивного согласия!».
— Да ты смерти моей хочешь! — Отчего-то вся злость стала едким смехом, безумным и неудержимым, таким, что слезы потекли из глаз. Осознание того, что буквально пару минут назад девушка смеялась точь-в-точь так же, заставляло сердце сжиматься, но ей самой было как-то все равно. — Со мной вместе сдохнешь, тварь!
Она не замолкала, пока не вошел Джейкоб. Он был явно шокирован, и, кажется, готов был в любой момент случайно разжать пальцы и выпустить из них толстую кружку.
— Позовите доктора, я, должно быть, больна. — Глядя на еще более удивленный — хотя, казалось бы, куда больше — взгляд врача, она довольно хмыкнула. — У вас здесь нормальные доктора-то вообще водятся? Одни няньки какие-то.
Будто в подтверждение ее слов, Джейкоб глянул в кружку, тяжело вздохнул и протянул ту девушке. Горячее молоко доходило почти до краев.
— Молоко? Серьезно? Кому вообще нужно чертово молоко?!
— Детям и больным. Молоко — хорошее лекарство.
— Смысл в лекарстве, если я не могу им отравиться? — уже без всяких эмоций пошутила Чара, покорно забирая кружку из чужих рук и осторожно делая глоток. — Я вас ненавижу. Съебитесь отсюда. Пожалуйста.
Внезапно посерьезневший Джейкоб недоверчиво оглядел пациентку и все-таки развернулся к выходу.
— Спасибо, — севшим голосом неожиданно произнесла та. — И да, чтоб вы знали: настоящее лекарство — это чай. Травяной. С медом. Лучше дайте мне мое лекарство.
