wide-eyed, like we're in a crime scene
Существа подкрадываются из-за угла. Шорох доносится отовсюду. Но это отзывается лишь нарастающей паникой в ее голове. Пока она не чувствует что-то на своем плече. Позади обнаруживается лишь неправильная пустота. Тревога не оставляет. Шорох вокруг становится все настойчивей; сердцебиение и дыхание все неестественно учащаются. Вопреки этому воздуха катастрофически не хватает. Словно пространство постепенно сжимают и помещают в снежный шар. Будь это сон, думает она, я бы и не удивилась, в итоге оказавшись в снежном шаре. О, как же ей хочется, чтобы это и вправду оказался лишь сон. Но даже сны никогда не бывают просто снами. «Только это не сон,» — издевательски смеются. Тьма вокруг сгущается, обволакивая и проникая в легкие. Она знает. Это не сон — это только другая реальность. Реальность в ее голове, и она сама создала этих монстров, сама создала этот ад. Здесь некуда бежать, негде спастись, только... Раз она впредь сама по себе, имеет ли она право предать саму себя? Раз она впредь повредилась рассудком, имеет ли она право стоять как вкопанная? Раз она впредь не верит никому, имеет ли она право доверять негласной истине? Звери подбираются все ближе, пока она думает, мешкает, хотя заранее знает ответ. Нет. И срывается с места. Бездумно бежит вперед. Реальность тяжелеет. С каждым шагом становится труднее передвигаться. Реальность давит. Места мыслям не остается. Лишь время от времени ярким фейерверком вспыхивает идея о том, что пора бы проснуться. Тогда она одергивает себя — не проснуться, а очнуться, и едва не сбивает себя с ног таким точным замечанием. Спустя время она и вправду падает на землю. На землю! Укол ликования приятно впивается в кожу. Реальность становится более материальной. Это неправильно, непривычно и жутко; это очень долгое время отдавалось болью и слабостью в конечностях. Кожа становится холоднее. И она ощущает подлинность реальности всем своим существованием. Это и делает реальность такой уязвимой. И она впервые чувствует себя уверенно. Усмехается. Легко поднимается на ноги и несется дальше, через обретающий очертания лес. И, балансируя на грани, ловит себя на том, что смотрит вниз. Будь это другое время, другое место, другой случай, она бы отскочила прочь, но это — не то время, не то место и не тот случай. Все еще парализована страхом, но ей хватает сил сделать два несчастных шага и оттолкнуться от земли. Если бы я только умела летать, вздыхает она, закрывая глаза, я могла бы убедить себя в том, что моё время умирать ещё не пришло. Потом резко открывает, смотрит на все быстрее приближающуюся землю, расправляет руки и безудержно смеется. Реальность содрогается. Самое время проснуться. Очнуться, поправляет себя еще раз и касается травы.
***
Чара резко села на кровати. Минуту она собиралась с мыслями, прислонив пальцы к вискам, а после рассеяно взяла с прикроватной тумбочки чашку остывшего чая и глотнула. Привычный освежающий напиток разогнал остатки черного сна лучше любого кофе и позволил девушке твердо стоять на ногах — по правде, эту функцию гораздо честнее выполнял костыль, чуть ранее стоявший прислоненным к стене. Зевнув, Чара взглянула на часы, кивнула сама себе и взяла с загроможденной полки слегка потрепанную, но все такую же яркую книгу. Надо же, с удивлением вспомнила чуть позже, вчерашним вечером книга валялась на полу. Она бережно отложила ее на стол рядом с распахнутой аптечкой и развернулась к шкафу с одеждой. К собственному сожалению, девушка успела позабыть о высоком зеркале, украшающем неказистые створки шкафа, и теперь смотрела на отражение без страха или шока, но с отвращением. Отражение тоже поморщилось. Тогда, расслабив мышцы лица, Чара осторожно дотронулась до зеркала, изучающе прошлась взглядом от чужого кончика пальца до глаз. И улыбнулась. Ответная улыбка показалась ей куда более настоящей и живой, чем ее собственная. Сама она казалась... куда более живой. Это должно пугать, согласилась она с ними. Все в отражении выглядело так, как, на удивление, обязано выглядеть. Выглядело по другому. Неужели я настолько сильно сошла с ума, спросила она их. И приложила другую ладонь к холодной поверхности. Ничего немыслимого не произошло. Только будто по ту сторону заметили неладное и принялись исправлять. Отражение постепенно становилось все более привычным и все более отталкивающим. Чара хмыкнула и прижала руки к груди. И тут до нее дошло. Бинт на левой руке. Тогда, в отражении. Его не было.***
Фриск, эдакий кудрявый жаворонок, уже поджидала свою подругу, вновь стоя у самого края обрыва. Отметив это, Чара невольно вернулась мыслями к недавнему кошмару. Впрочем, порядком жуткие реалистичные образы успели раствориться в памяти, оставив лишь четкое воспоминание — сначала было страшно, после тело прошибло упрямой решительностью. А потом она сиганула с обрыва. Девушка многозначительно вздохнула, остановилась и жестом попросила Фриск отойти от края. На удивление, та кивнула, кажется, улыбнулась, сделала пару шагов назад и для убедительности села в траву. «На у-див-ле-ни-е,» — скептически повторили они, словно уловили что-то неладное в услышанном и теперь пробовали его на вкус. Чара только фыркнула и мотнула головой. Разделаться с разделявшим их с Фриск расстоянием она предпочла чуть ли не бегом, чтобы скорее упасть в осторожные, но крепкие объятия подруги. Отстранившись, Чара протянула ей детскую книжку. Фриск засветилась от счастья как лакированная обложка в утренних лучах, и, узнав в ее глазах свой былой восторг, красноглазая улыбнулась. — «UnderTale»... — восхищенно выдохнула Фриск, забирая книгу из чужих рук и пролистывая страницы. Чара прижала руки к груди. — Великолеп... но. Солнышко, это что такое? Сглотнув, девушка проследила за взглядом Фриск и с ужасом обнаружила, что длинный рукав старой зеленой кофты сбился, нещадно обнажив обернутое бинтом запястье. Фриск нахмурилась и было потянулась к сетчатой красноватой ткани, но неожиданно остановилась. Немой вопрос повис в воздухе. Чара лишь отвернулась, зажмурилась и доверительно протянула забинтованную руку подруге. Та не спеша освободила ее от повязки и ошарашенно ахнула. Совсем свежие, едва зажившие следы-шрамы образовывали ее имя. «Фриск». Фриск провела пальцем по одной из тонких угловатых букв и чуть не впилась ногтями в бледную кожу. Вместо этого она небольно сжала хрупкое запястье и тихо спросила: — Зачем? Чара подняла голову и напряженно усмехнулась. — Зачем надо было, блядь, резать? — взорвалась Фриск, отбрасывая чужую руку и делая шаг вперед. — Затем. — Чара указала дрожащим пальцем на потекшую слезу. Она устало упала на колени. Щелк. Счет сравнялся. Увидев, как одна за другой слезы бегут по щекам, подбородку и спадают на листья золотого ковра под ногами, Фриск спохватилась. Она опустилась напротив подруги и нежно притянула ее к себе. Солнышко всхлипнула пару раз, крепко обняла ее в ответ и уткнулась носом в шею. — Я... хотела почувствовать, понимаешь? — заговорила она, ощущая, как ее поглаживают по спине. — Только не смейся, но ведь боль — это тоже чувство. Все смеются, но я серьезно. В последнее время... с тех пор, как умерла мама. Я не чувствовала ничего, кроме страха. А сейчас и страх. Все, что осталось от моей жизни, это краски да гитара. Но творчества без чувств не бывает. Глубоко вздохнула, устроилась на чужих коленях и обхватила Фриск ногами и руками. — Я расскажу тебе кое-что еще. Обещай не смеяться, — прошептала Чара прямо ей в ухо. Когда девушка кивнула, она продолжила: — Ты не видишь противоречий? Я плачу. А вчера я смеялась. Искренно. И я правда не знаю, как это объяснить. Разве что только ты сон. Сны всегда такие... красочные, яркие, солнечные. Заставляют чувствовать. Прямо как сказки. — Ага, — только и сказала Сказка, вздыхая. Так они просидели некоторое время, думая каждый о своем. Потом Фриск решительно поднялась, взяла небольшую корзинку для пикника и устроила рядом с собой и Чарой. Молча протянула облокотившейся на ее плечо подруге один из остывших сандвичей. И, подняв с земли книгу, открыла первую страницу. — «Давным-давно две расы правили Землей: люди и монстры», — прочитала она и с удовольствием провела большим пальцем по лакированной странице.
