I don't know my name

      Чара еще раз дернула дверную ручку. Заперто. Она провела больше двух часов за чтением какой-то на удивление интересной книжонки из летней литературы, изредка отвлекаясь на то, чтобы проверить, не открыта ли дверь ее собственной комнаты. Все еще заперто. Вздохнув, девушка упала в кресло-мешок, разместившееся прямо под окном, и стянула с подоконника отложенную книгу. Исполосованный решеткой солнечный свет упал на дешевые желтые страницы — такие книги у Хейзов обычно отживали свое лето в самом укромном углу книжного шкафа, а затем отправлялись либо на чердак, либо в топку. Просидев так еще минут десять, Чара вздохнула и перевела взгляд на настенные часы. В ту же секунду утреннюю тишину разбавил далекий звон будильника — бодрая мелодия где-то из того десятилетия. В прошлом месяце была другая, заметила Чара.       Прошло немного времени, — для Чары это была вечность, за которую она успела прибраться на рабочем столе, развесить на стенах старые эскизы, открыть на давно забытом календаре новый месяц и отметить в нем важные даты, — и в замочной скважине щелкнул ключ. Мистер Хейз шагнул в дверной проем, взволнованно сжимая дверной косяк, проводил разочарованным взглядом даже не взглянувшую на него дочь и вздохнул.       Последнее, что услышала девушка прежде, чем захлопнулась дверь ванной — легкий стук и шарканье тапок. «Прекрасно! Он то в чем виноват?» — тут же накинулись на нее. «Ни в чем,» — легко согласилась Чара. «Кроме того, что не уследил». И быстрым движением вынула из-за резинки пижамных шорт кинжал. Глядя в глаза отражению, она провела пальцем по лезвию. Кожа поддалась острию словно бритве и разошлась. На подушечке указательного пальца образовалась маленькая красная капелька, и девушка задумчиво перенесла ее на кончик волос. А затем еще и еще. Больше.       Кровь медленно пропитывала волосы, делая их еще более темными и грязными, порочными, извращенными, гадкими, лишними...       Первый клок оказался в ее пальцах.

... лживыми, невоспитанными, тупыми, жалкими...

      Лезвие гладко скользнуло вверх.

... ею.

***

      Струна неважно взвизгнула, затем, уже уверенней, вздохнула. Миг тишины, и новый удар заставил все струны запеть, затянуться каждую своей мелодией, сливающейся в единую мягкую. Чара каждый раз находила это невообразимым. Звуки были волнами, бьющимися о пляжный берег. Они приносили ракушки, разрушали чьи-то песочные замки и стачивали острые камни. Чара каждый раз находила это потрясающим. Однажды она купила толковый словарь, потому что не могла описать все свои чувства и переживания от музыки одним емким словом. С тех пор ее мать играла «чудную», или «замечательную», или «невообразимо прекрасную», а чуть позже они превратились в сотни оттенков, остались на бумаге множеством красочных пятен.       А эта была «волшебной», и она осталась на гитаре. Разлилась букетом голубых цветов и россыпью желтых звездочек. Превратилась в один яркий узор и замерла, чтобы вновь зазвучать, слететь со струн небольшой пташкой и устроиться на плече.

«You are my Sunshine, my only Sunshine».

      В окно постучали.       Чара посмотрела на часы, отставила гитару, аккуратно сползла с подоконника и только затем вздрогнула. За стеклом стояла Фриск, одной рукой придерживаясь за металлическую решетку, а другой оттягивая лямку сумки на плече. Она жестом попросила открыть окно, и секундами позже, чуть подавшись вперед, громко прошептала: — Будем тебя освобождать!       Девушка игриво подмигнула, аккуратно обхватила пальцами запястье Чары, притянула к своим губам и легко поцеловала в раскрытую ладонь. Та хотела что-то сказать, но слова застряли в горле, поэтому она только кивнула, неловко отшатнулась и шлепнулась на пол.       Чара невольно провела по волосам рукой. Оказалось ужасно непривычным то, что волосы, теперь едва достающие до подбородка, никак не мешались и не падали на глаза. Фриск сощурилась и смерила ее пристальным взглядом, но ничего не сказала.       Она оторвалась от подруги и прошлась пальцами по краю решетки, скользнула по креплениям. Постучала ногтями по стыку металла и кирпича. Чара видела ее напряженное, вдумчивое лицо, ее уверенные, едва ли отточенные движения, и что-то в этом завораживало. Она внимала каждой черточке ресниц, каждой точечке веснушек. Фриск была сказочной, была молочно-беже-бирюзовой, была нежным цветком. Была эталоном мастерства художника. Даже если ее будет рисовать самый талантливый, думала Чара, снизу вверх наблюдая за снимающей решетку Фриск, он не сможет передать все это. Она тем более не сможет.       Фриск тем временем приставила решетку к стене и перебралась через окно в комнату. Чара очнулась только когда аккуратные губы коснулись ее кожи — на этот раз щеки. Фриск опустилась на колени рядом с ней и ждала, невесомо упершись ладонями в пол и слегка подавшись вперед. Ресницы мелко подрагивали. Пара кучерявых угольных прядок задевала кончик носа. Темно-карий ободок радужки виднелся из под неестественно расширившихся зрачков.       Чара улыбнулась.

***

— Где ты научилась снимать решетки?       Чара зарылась носом в густую шевелюру Фриск и втянула воздух. Травяной шампунь.       Фриск вздохнула, на мгновение прижалась к подруге еще крепче и переместила руки со спины ей на плечи. Когда она бережно коснулась кончиком носа ее щеки, Чара забыла, как дышать. Она снова глядела в глубокие карие глаза снизу вверх.       Фриск расправила платье и грустно улыбнулась. — Опыт — хороший учитель.       Чара знала продолжение, поэтому коротко кивнула. Фриск перевела взгляд на задний двор за окном. — Повезло, что не приваренная. Я бы не справилась. А шурупы открутить легче легкого.       Она стояла так какое-то время, теребя подол платья, а затем продолжила: — Его звали Ричард. Родители держали дома пистолет. Я его не спасла. — Что?       Тихий смех. — Давай на речку. — Здесь нет речки. Только ручей. — Ручей впадает в реку. Это ближе к той стороне Эббот.       Чара с сомнением покосилась на сломанную ногу. — Звучит далеко. Мы так до заката не успеем.       Фриск прошлась до другого конца комнаты и остановилась у стены с хаотично прикрепленными плакатами, рисунками и текстами песен. Один из листов акварельной бумаги был украшен рисунком гитары с настоящими цветами вместо узора. Девушка осторожно коснулась пальцами одного иссохшего голубого лепестка, и тот осыпался. — Я могу тебя донести. — На руках? — На руках.       Чара хмыкнула. Она была гораздо ниже, гораздо слабее и гораздо тоще Фриск. Почему бы и нет. — Дерзай.       Фриск провела ладонью по оставшимся на стене от содранной бумаги белым пятнам, будто отталкиваясь, и через несколько шагов подхватила подругу под колени и спину. Чара обхватила ее плечи руками и прижалась, дыша в изгиб шеи. Фриск вздрогнула, коротко погладила большим пальцем плечо подруги и сделала пару шагов. Достаточно уверенных и твердых для того, чтобы Чара чуть расслабилась, но все равно не выпускала из рук ворот Фриск. Та усадила ее на подоконник, быстро выбралась на улицу и увлекла за собой подругу. Снова взяла ее на руки. — Какие у тебя родители? — спросила Фриск, когда за ними захлопнулась калитка. Лучи восходящего солнца упали ей на лицо, и темно-каряя радужка слегка посветлела. Молоко в кофе, подумала Чара. Она не любила ни молоко, ни кофе, но что-то в этом смешении красок завораживало. — Хорошие, — ответила она, убирая закрывающие молочно-кофейные глаза пряди, и добавила уже тише: — Были.       Фриск услышала. Она всегда слышала. — Ты хочешь поговорить об этом? — Захуя мне говорить о том, что ничего не изменит, если ты не вдолбишь тому, что осталось от моего отца и ба о моем праве на свободу? — Чара фыркнула и вновь уставилась на нее. Фриск задумчиво глянула в ответ, чуть сощурившись от яркого солнца — Чара почувствовала, как по ее плечу ритмично, один за другим, стучат пальцы.       Она вновь задохнулась, и ее пальцы дрогнули. Очень хотелось взять кисть, акварель и превратить эти веснушчатые щеки в звездное небо. Ее бы понял эстет, художник, фотограф, поэт, психолог, в конце концов. Но не они, нет. — Ты творческая. Рисуешь, словно завтра конец света. Быстро адаптируешься к переменам и людям, — сказала спустя какое-то время Фриск. Это был даже не вопрос. — Ты пробовала писать? — Нет. — Чара провела ногтем вдоль ключицы Фриск и хмыкнула, подняв взгляд на распростершийся по ту сторону ручья горный хребет. — А с последним ты прогадала, Цветочек. Я когда в деревенский класс перешла, хрен знает сколько привыкнуть не могла ни к людям, ни к этой дурацкой обстановке. В городе как-то проще. Столько лиц, — и неважно, уродливых или красивых, — что тебя просто не замечают. — Она пожала плечами. — Но ты часто снимаешь рисунки со стен. — Снова не вопрос. — Я их не снимаю, а сдираю. И не сторонник перемен, просто импульсивная. Психованная, как тебе удобней! — Чара резко дернулась и сильно сжала плечо Фриск. Та пошатнулась, но смогла устоять. Она остановилась и взглянула на подругу — так, что уверенная злость во взгляде Чары начала рассеиваться. Она резко выдохнула, на секунду зажмурилась и уже спокойным тоном попросила: — Просто спрашивай, ладно? Не говори так, будто ты меня читаешь, как раскрытую книгу.       Она хотела добавить что-то вроде «Мне неприятно», но Фриск, кажется, и так поняла — улыбнулась, кивнула и зашагала дальше. Чара обвила ее шею руками, прижалась и посмотрела на горизонт. Солнце только-только выглянуло полностью. — Прости, — пробормотала она тихо, снова уткнувшись носом в изгиб шеи. Но Фриск услышала.       Она всегда слышит.

***

      Успевшую задремать Чару разбудили приятный аромат, приглушенный голос и легкое движение в волосах. Она слегка поерзала, и все стихло, оставив только четкое воспоминание о случившемся. Блядь.       Чара приоткрыла один глаз. Фриск отпила из термоса, отставила его в сторону и опустила взгляд на подругу, снова запустив пальцы в густые короткие волосы. Улыбнулась. Она, кажется, не переставала улыбаться. — Ты пела? — сипло спросила Чара, приподнимаясь на локте, и Фриск услужливо подала ей второй термос, побольше. Чай, кажется, зеленый.       Она кивнула. — Можешь продолжить?       Кивок.       Чара медленно села и устроила голову на ее плече.

«You make me happy when skies are grey».

      После пары глотков почти горячего сладкого чая захотелось завалиться обратно и вздремнуть еще немного, но внезапно подувший мягкий ветер взбодрил и позволил разомкнуть веки. Они сидели у самого берега широкой искрящейся реки. Тишину нарушали лишь шепот ветра и волн, редкие крики утренних птиц и пение Фриск.       Все это слилось в мелодию, которую Чара никогда раньше не слышала. Превратилось в трепетно прекрасное и жутко интимное. Настолько, что стало жарко и одновременно холодно, а сердце забилось чаще. С языка сорвалось, по привычке, как в детстве: — Завораживающе.       Фриск хмыкнула и посмотрела на нее так, словно только сейчас вспомнила о ее существовании. Прищурилась. Она молчала какие-то жалкие секунды, но Чара успела почувствовать, как кусочек чего-то важного вдруг отломился, а потом встал на место, и весь механизм заработал с еще большим энтузиазмом. Своя вселенная, состоящая только из шепота ветра и волн, редких криков утренних птиц, пения Фриск, и частого ритма сердца. Чара попыталась вспомнить, когда в последний раз чувствовала себя так хорошо — не получилось. Ну и к черту.       Фриск подтянула к себе небольшой рюкзак, поместила его на колени и вынула ланч-бокс. Внутри он оказался полон самым разным завтраком. — Это... — Я не знала, что ты ешь, — забормотала Фриск, — поэтому приготовила все, что люблю сама.       Недоумение на лице Чары сменилось улыбкой. — Я не хочу есть, но спасибо. — Я просто подумала, вдруг ты забудешь позавтракать или еще что, поэтому...       Она хихикнула, потому что в этот момент Фриск прервал ее же требовательно заурчавший живот, а затем закончила: — Поэтому забыла позавтракать сама. Фриск, ты герой, готовый к самопожертвованию, но тебе стоит быть чуточку... эгоистичней. Не обязательно резать всех направо и налево, просто заботься не только о других. Пожалуйста.       Фриск неуверенно кивнула, и Чара накрыла ее ладонь своей. — Ты часто говоришь другим, как они важны, да? — Кивок. Тогда она наклонилась к самому ее уху и зашептала: — Так вот. Ты. Тоже. Важна. Никогда не забывай об этом. — Никогда, — повторила Фриск так же тихо. — Это значит, что я могу съесть завтрак? — И это тоже. — Чара улыбнулась, оперлась на ее плечо и с трудом поднялась на ноги. Сделала небольшой шаг, с сомнением посмотрела на ноги, стянула гольфы и зашла в воду по лодыжки.       Фриск за ее спиной тоже встала, заправила подол платья в шорты и подошла к подруге. — Здесь хорошо. Люди редко бывают, поэтому тихо. Я тоже редко прихожу. — Фриск? — Да? — Ты пробовала писать? — Нет. — Попробуй посвятить себе песню. — А ты посвятишь мне книгу? — Обязательно.       Чара прошептала это почти одними губами. Но Фриск услышала.       Она всегда слышит.