I don't know my name

      Фриск слишком часто ее касалась. Поправляла волосы, вырисовывала кончиками пальцев очертания лица, брала за руку. Чара, кажется, и не была против. Она только еле заметно улыбалась, молчала и следила. Запоминала интонации, жесты, взгляды. Фриск забавно жмурилась, когда пела, часто чесала кончик носа, дергала мышцами лица время от времени за просто так и не переставала улыбаться — Чара только спустя какое-то время поняла, что делает это она не всегда и не совсем губами. И зубы у нее оказались немного неровные. Неидеальная, хотелось сказать Чаре. Но она молчала и продолжала следить. Пара родинок на щеках, выглядящих совсем как веснушки; темные, но негустые ресницы и тяжелые угольные пряди, еще не выжженные летним солнцем; смеющиеся светло-карие глаза, жутко живые и выразительные. Именно ими Фриск улыбалась без конца, и Чаре не хотелось думать, ей ли одной предоставлена такая милость. Вместо этого она сосредоточенно водила карандашом по бумаге, невольно нахмурившись в попытке вспомнить все мелкие детали: глаза, ресницы, веснушки, родинки, волосы... губы.       Чара сделала штрих. Стерла. Постучала карандашом по бумаге. В дверь постучали в ответ. — Не скучаешь? — улыбнулся Мэттью, приоткрывая дверь и цепляясь за ручку, и, не дождавшись ответа, спросил: — Все в порядке?       Ничего не в порядке, подумала Чара, пряча перебинтованную руку и опуская взгляд обратно на лист акварельной бумаги. Все налаживается, подбодрила ее успевшая засесть где-то в этой тяжелой реальности Фриск. И в чем-то она оказалась права: Чару больше не запирали в собственной комнате, не старались отграничить каждый ее шаг. А еще в ее жизни появилась Фриск.       Но Мэттью видел ее криво обрезанные волосы, видел снятую с окна решетку, и, возможно, мельком видел бинты. И совершенно ничего не сделал с этим. Все, что он может — постоянно задавать бессмысленные вопросы и ждать бессмысленного ответа. Как же жалко.       Улыбка получилась грустной, и Чара, прикусив губу, стерла ее снова. Лист начал протираться, но она сделала еще одну линию и снова стерла.       Мэттью открыл рот, закрыл и молча вышел.       С рисунка одними глазами улыбалась нарисованная Фриск.

***

***       Что-то изменилось. Достаточно сильно для того, чтобы это однажды смог заметить Мэттью за ужином. — Ты улыбаешься по-другому, — сказал он тогда неожиданно и с какой-то толикой нежности. Чара только быстро глянула ему за плечо и помрачнела, отправляя в рот остатки яблочного пирога и запивая какао. В тот вечер они больше не разговаривали — ни о том, где она все время пропадает, ни о том, у кого она переняла эту волшебную способность из другой реальности, ни о том, какого черта у них в доме делает какао и с каких пор Чара Хейз его пьет.       Девушка могла точно вспомнить события любого дня, потому что постоянно делала наброски: Фриск в разной одежде и разных позах, цветы, птицы. Так что назвать дни, когда они обе изменились, не составило бы особого труда. Фриск начала не только отдавать, но и брать сразу после их похода на речку. А еще она начала задавать вопросы. Когда достаточно простые и односложные, когда странные и глупые, когда почти философские, они никогда не казались бессмысленными. Чара отвечала с охотой, а потом замолкала и давала Фриск продолжать свой монолог. Та не отличалась особо широким словарным запасом, поэтому Чара часто подсказывала ей нужные слова и помогала правильно выразить свои мысли. Фриск благодарно кивала, исправлялась и продолжала рассказывать дальше, почесывая нос и дергая мышцами лица.       Однажды Чара притащила с собой гитару. Общих с Фриск музыкальных вкусов у них особо не нашлось, поэтому ими из раза в раз исполнялась только одна колыбельная. Пока Фриск пела и непроизвольно делала все эти свои штучки, Чара разглядывала ее и подмечала все новые и новые детали. Родинки, веснушки, шрамы. Это только придавало ей какой-то извращенной уникальности, потому что необъяснимо хотелось их все пересчитать, провести пальцем. Но Чара держалась.       Фриск же начала касаться ее еще больше. До безумных крайностей, как казалось тогда Чаре. А потом наступило Четвертое июля.       Чара не помнила, когда в последний раз праздновала хоть что-то важнее Рождества с семьей. Поэтому никто сильно не обиделся, когда она выбралась из дома ближе к ночи и уже на почти здоровых ногах направилась к Фриск, ждущей ее на месте их первой встречи. Ровно в полночь небо над деревней окрасил первый салют, за ним еще залп и еще. Девушки устроились неподалеку от края платформы и завороженно следили за расцветающими брызгами. Фриск в привычной манере притягивала Чару к себе и трепала ее волосы. — Ты знаешь это слово? — неожиданно спросила она, проходясь кончиками пальцев от уха до ключиц и обратно. — Какое? — Чара села и обернулась на подругу. — Ну, подходящее. К салюту. — О, он ослепительный. — Фриск хихикнула, и Чара продолжила, потому что всегда заканчивала свои мысли: — Прямо как ты.       Рука в волосах на мгновение замерла, а после скользнула на шею. — Можешь меня описать? — Ты, — как-то хрипло произнесла Чара, прокашлялась и продолжила, — ты на чай похожа. Отец каждое утро такой заваривает, травяной с медом. Он солнечный, бодрящий, горячий и... сладкий, наверно.       И я сейчас совсем не о чае, хотелось добавить ей, но Фриск, кажется, и так все поняла. Ее лицо стало неожиданно серьезным, словно она обдумывала что-то очень важное, а пальцы свободной руки забили по костяшкам Чары.       Наконец, Фриск взглянула на догорающие салюты, перевела взгляд на Чару и тихо, но четко и уверенно произнесла: — Я могу тебя поцеловать?       Чара забыла, как дышать. Она чувствовала, как в груди что-то горит и яростно бьется. А еще она чувствовала холодную ладонь на своей шее. Такую нежную и хрупкую, такую...       Чара неловко подалась вперед, положив руки на плечи Фриск. Та медленно обхватила ее губу своими и оттянула. Чара повторила за ней, неумело и неуверенно. Ее лицо заливалось краской не хуже праздничных салютов, но согревающие ее изнутри доверие и отдача Фриск не давали отстраниться. Вскоре поцелуй стал более смелый; Фриск вновь зарылась пальцами в волосы, проникая языком в рот Чары, чьи руки лежали у нее на груди и ощущали беспорядное биение сердца.       А потом она на секунду отстранилась, снова прильнула и нежно прикусила губу.       Чара поплыла настолько, что едва не свалилась на землю, но только крепче вцепилась в свитер Фриск и застонала. Если она еще когда-нибудь захочет почувствовать себя живой, то попросит ее снова сделать это. И сейчас ей хотелось чувствовать себя живой как никогда.       В легкой тишине послышался шорох травы. — Привет.       Чара вздрогнула, отпрянула и вскочила на ноги. Перед ней стояла Дени в компании парней чуть младше нее, — и Чаре совершенно не хотелось думать, зачем они сюда приперлись. В лунном свете она видела их лица, но не могла разобрать эмоций. Рука сама потянулась к поясу. — Расскажешь кому, и ты труп. — Чара угрожающе махнула кинжалом перед носом застывшей девушки. Та попятилась, улыбнувшись и подняв руки в защитном жесте. — Не расскажу, — доверительным шепотом пообещала Дени.       И, конечно же, рассказала       Следующее утро началось со слов «Я все знаю». Вслух это сказал только Мэттью, но абсолютно на всех лицах прохожих читалось это мерзкое эгоистичное «Я все знаю». Кто-то шептался, кто-то хихикал, кто-то поспешно отворачивался. Чара сама уже не помнила, зачем вышла из дома, когда неслась обратно и запиралась в собственной комнате. Нет. Нет. Нет.       А когда она осмелилась выйти снова, — прошло дня два, не меньше, — ее встретила бабушка, срезавшая золотые цветы на заднем дворе. Она подозрительно приветливо улыбнулась и спросила: — Что ты знаешь о ранункулюсе, деточка?       Прозвучало скорее как угроза, чем дружелюбный интерес, но Чара ответила честно — ничего. Ее шкафы были под завязку забиты фэнтези и словарями, но о цветах там точно не стояло ни книжки.       Женщина поднялась на ноги. — Хочу добавить листья в салат. Можешь нарвать остальное, пока я на кухне?       Чара настороженно кивнула, но отправилась в теплицу и уже через пару минут подошла к входной двери. К ней от калитки направлялся Мэттью. — Как дела? — Ба решила приготовить салат с ра... Ра-нун-ку-лю-сом. — Лютиками? — Он нахмурился и заметно напрягся. — Возможно, — улыбнулась Чара, проходя в прихожую. — Так... — Чара. — ...ты будешь... — Чара!       Она замолчала и обернулась. Мэттью обхватил себя за плечи, смотря куда-то мимо нее, вглубь дома. — Они ядовиты.       Овощи градом посыпались на пол под изумленный вздох. Чара стояла так еще несколько мгновений, переваривая, а затем быстрым шагом преодолела порог и двинулась к калитке. Она впервые доверилась кому-то кроме Фриск, и все пошло под откос. Но Фриск же не соврет. Фриск же не станет ее отравлять. Фриск заботится о ней. Фриск любит ее. Фриск... — Чара. Мэттью поймал ее за руку и уверенно посмотрел ей в глаза. — Ты взрослая девочка. А я взрослый мужчина. И сейчас мы вместе пойдем и во всем разберемся, хорошо?       Кажется, именно в этот момент что-то внутри Чары окончательно сломалось. И она кивнула.       Женщина нашлась на кухне, разбиравшая бутоны на отдельные лепестки. При взгляде на вошедших ее безумная радость сменилась недоумением, а затем превратилась в раздражение. — И? — Она первой не выдержала напряженного молчания и встала со стула. — Что ты собиралась сделать? — Тебя это не касается. Почему ты не на работе? — Еще как касается, — проигнорировал ее вопрос Мэттью, крепче сжимая ладонь дочери. — Это мой ребенок и мой дом. И я... — Это не твой дом! Он мой, слышишь, мой! Ты будешь жить со мной, но этот дьявольский ребенок здесь не останется! Не знаю, о чем думала твоя блядина-подружка, когда уводила единственного сына у матери, а потом оставила на его шее ребенка!       Мэттью молчал с минуту, а затем рвано выдохнул. — Она не оставляла, — просипел он. — Она умерла.       Пара шагов и громкий шлепок. Женщина покачнулась, но устояла и зло взглянула на сына. Тот опустился на колени перед Чарой и крепко обнял. — Про-прости, прости, прости... М-мы съезжаем, хо-орошо?       Чара одобрительно хмыкнула, не в силах ничего сказать, и успокаивающе погладила отца по голове. Где-то в другой реальности слышался звон бьющейся посуды, громкие неприличные слова, беспорядочный скрип пола. Это была та самая реальность, так долго запиравшая ее и не дававшая увидеть то, что лежало перед самым носом. Растерянная, растрепанная, совершенно потерянная, Чара стояла посреди уже чужой ей кухни и думала, что наконец-то все закончилось. В новой реальности она чувствует себя как дома.