Untimely

Минсоку почти не сложно распрощаться со своей прежней жизнью и выбросить к чертовой матери из головы, как самосвал выбрасывает кучу вонючего мусора в яму, все недавние страхи и переполняющее до краев сознания отчаяние. Он успешно выпустился из школы, нашел ненапряжную подработку в свободное от учебы время и отблагодарил бабушку за все улучшением ее жилищных условий. Не обошлось здесь и без Ханя, который просто не мог не поучаствовать тайком. У Минсока есть все (по сравнению еще с прошлым годом все происходящее иногда до сих пор кажется сладким сном на валяющемся на полу матрасе): и шикарный дом, и успехи в учебе, и, наконец, любимый человек. Привыкали они друг к другу долго. Чем чаще они виделись, тем сильнее Минсок убеждался в том, что за десять лет в Хане практически ничего не поменялось. За исключением, конечно, социального статуса, внешности и самую малость — голоса. Рядом с ним Минсок чувствует себя то самым счастливым, то опять самым счастливым, но уже недостойным такого замечательного и успешного человека. Что он, школьник, может дать набирающему популярность певцу? Ничего, кроме своих искренних чувств, ужинов и милых сообщений в течение дня. Перед тем, как Минсок успевает выпуститься из школы, Хань не отказывает себе в удовольствии тайком навестить тех придурков, что однажды помогли им встретиться в гребаном кабинете. Да, он сильнее, он взрослее, но эти психи готовы на коленях умолять, лишь бы их и пальцем не тронули. Хань и не трогает, вместо этого он обязует их прилюдно извиниться перед Минсоком на выпуске, куда, естественно, приедет лично. И не потому, что сомневается в их трусости, а потому, что хочет видеть и участвовать во всех-всех-всех важных (и не очень) событиях в жизни его Минсока. За десять лет Хань так и не смог понять, что же намертво привязало его к Минсоку. Но одно он знает точно — это больше, чем слащавые «я люблю тебя». О чем и пытается сказать Минсоку через одну из своих давно придуманных песен, играя ее первый раз и лишь для него. Минсок не может знать, что творится у Ханя внутри, не может знать, как сильно потеют его ладони, будто он первый раз держит в руках гитару (как тогда, в школе), будто они — опять те запертые в одном помещении и влюбленные друг в друга подростки. Ханя не пугает их нынешняя разница в возрасте, не пугает, что Минсок может быстро «переболеть», он ведь точно уверен, что не зря десять лет ждал этого момента. Хань очень занятой, настолько, что Минсок даже представить не мог. И, дабы не тратить их совместное время на встречи где-то на нейтральной территории, Минсок все же согласился переехать к Ханю в квартиру. Решение это принять было непросто: Минсок несколько дней морозился, думал, зачем это нужно Ханю, он ведь может заполучить такую же успешную и красивую женщину… Но Хань умеет уговаривать. И не только уговаривать (это Минсок выясняет в процессе их неловкой совместной жизни), но еще и творить с ним какие-то невообразимые вещи в постели или, если время опять поджимает, в душе, на кухне… Минсок не может не сравнивать Ханя из настоящего и из прошлого даже тогда, когда они оба голые мнут чистое постельное белье, путаясь в огромном одеяле и ногах друг друга. — Не бойся, — говорит Хань однажды, когда у Минсока в глазах проскальзывает толика страха и неуверенности. — Никогда не бойся ничего рядом со мной, хорошо? Минсок кивает, но мысли Хань пока отключать не научился, и с предвкушением и волнением трогает прижимающийся к бедру член. Он больше, несомненно, и от этих мыслей Минсок краснеет еще сильнее, чем в их самый первый раз в кабинете. Он запомнил это все немножко по-другому, но Хань касается его так же нежно, так же любяще, уверенно и точно зная, что и как лучше сделать. Минсок не собирается спрашивать, откуда у Ханя столько опыта и знаний — ему это ни к чему — и полностью отключается от реальности, сосредотачиваясь только на Хане и его прикосновениях к самым интимным частям тела. Это все больно так же, как и, возможно, будет приятно, но Минсоку доставляет удовольствие уже то, что он лежит под Ханем, открытый полностью и донельзя, обнимает его за плечи и слушает всякий романтический бред, который не имеет ничего общего с ситуацией в целом. Он под Ханем, Хань в нем, Хань его обнимает — это, блять, просто предел мечтаний. Их кровать мягкая и удобная и не идет ни в какое сравнение со стенами или партами в кабинете. Минсок мнет подушку в руке и сам пытается раскрыться еще больше, еще откровеннее — его разрывает на миллионы ошметков от смешанных чувств, его уносит далеко и надолго, туда, где есть только они вдвоем и время давно остановилось. В другой раз Минсоку хочется удивить пришедшего поздно домой Ханя чем-нибудь предельно интимным. Он слушает, куда и зачем сегодня ездил Хань со своим менеджером, сколько часов провел в тренировочном зале и как готов сожрать любого, кто попробует задержать его на пути домой сегодня-завтра-вообще-всегда. — Ты меня слушаешь? — говорит Хань с набитым ртом и запивает все это безобразие остывшим кофе. Минсок кивает и не подает виду, что это не совсем привычный ужин для них обоих, устраиваясь на полу между разведенных ног в мягких домашних штанах. — Минсок? Не нужно долго стараться — у Ханя встает на него чуть ли не сразу при любом намеке на секс, а Минсок и не против, очень даже «за», успевая и себе поразиться, и ловко стащить мешающие штаны с трусами вниз. Хань, не ожидавший подобной прыти, теряет дар речи и всякую способность здраво мыслить, зависая на этих чудных глазах, мокрых от слюны губах и пальцах, что держат его член. Уже только от осознания, что Минсок стоит перед ним на коленях, он готов кончить. Хань давно не подросток, но неумелый, осторожный и такой красивый Минсок — слишком сильная химическая реакция для организма. Это смешно и вместе с тем требует серьезного психологического вмешательства (или какого-нибудь другого, но обязательно вмешательства!). Позже Хань отмечает, что Минсок довольно быстро учится, а что еще приятнее — делает это по своему желанию. Когда домой вместо Ханя вдруг приходит Исин (Минсок знает, видел в интернете, конечно), Минсок чувствует себя еще более некомфортно — самой никчемной букашкой в этом огромном и страшном мире. Исин выглядит так, будто только сошел с обложки популярного журнала, здоровается, словно они знакомы уже очень и очень давно, и просит свежезаваренный кофе с двумя кубиками сахара. — Не поверю, что Хань не научил тебя пользоваться машинкой, — Исин усмехается и подталкивает ошалевшего Минсока по направлению к кухне. — Давай, не стесняйся. Я ненадолго. Минсок кожей чувствует пристальный взгляд Исина, который в жизни выглядит чуть более… холодно, чем на фото или видео. Естественно, Минсок не пропускает появление их группы на телевидении и всегда следит за новостями в интернете. Волна ажиотажа вокруг их совместных фотографий у школы давно подутихла: компания «сообщила», что это обычное беспокойство за племянника при чрезвычайной ситуации, не более. А теперь в непосредственной близости к Минсоку находится второй участник группы и по совместительству самый близкий друг Ханя. Фанатки бы обзавидовались. А вот Минсоку крайне неловко и немного страшно. — Присаживайся. — Исин кивает на место рядом с собой и благодарит за кофе блаженным «м-м-м» после первого глотка. — Я тебя не съем, Минсок. А вот Минсок в этом сомневается — слишком уж ехидно звучит последняя фраза. Однако сбежать в комнату и запереться там до лучших времен не получится, да и нормы приличия обязывают быть приветливым хозяином квартиры, раз уж Хань где-то пропадает. — У тебя получается лучше, чем у твоего криворукого… любовника, — Исин похлопывает чуть ли не скрючившегося пополам Минсока по спине, громко размешивая остатки сахара на дне. Минсоку кажется, что этот ад уже длится целую, мать ее, вечность. А на деле — минут десять, не больше. — Ну, рассказывай. — Что? — Как тебе с ним живется? Я знаю, что это полный пиздец. Он невыносимый идиот, какого еще поискать надо. — Вовсе нет… — мямлит Минсок под нос и корит себя за то, что не догадался сделать кофе и на себя — в чашке можно было бы хоть немножко укрыться от внимательного взгляда Исина. Или утопиться, но это уже на крайний случай. Исин хмыкает и стучит пальцами по начищенной поверхности барной стойки, привлекая внимание Минсока к своим ухоженным рукам с, несомненно, дорогими украшениями. Он красивый. Совсем другой типаж, кардинально отличающийся от Ханя — более спокойный и не такой открытый, как солнечный Хань. — Может, я чего-то про него не знаю? — Минсок не хочет думать, на что намекает Исин и зачем он вообще все это говорит, поэтому отвлекается на темнеющее за окном небо. — Минсок, ты же понимаешь, что это все ненадолго? Он уже не мальчик, который сох по тебе в школе, а взрослый и успешный мужчина. Как будто Минсок не в курсе. — Да ладно тебе, чего так помрачнел? Я шучу. — Исин опять трогает его за спину, плечи и голову, на что Минсок фыркает, как недовольный обиженный щенок. — Мне просто нужно кое-что забрать до… Исин достает из кармана телефон и улыбается: — Упс, не успел. Ну и ладно. А еще он странный. Таких странных людей Минсок за свою жизнь встречал не часто, поэтому Чжан Исин гордо возглавляет его личный список самых отбитых личностей года. Достижение сомнительное, но разве Исину не плевать на какого-то там малолетнего заморыша? Минсок считает минуты и часы до приезда Ханя, пока Исин мурыжит его «еще кофе» и «будешь пиццу?». Проходит примерно полтора часа, прежде чем замотанный и — о, господи, вот это да! — до ужаса красивый Хань появляется на пороге квартиры. У Минсока даже в горле пересыхает и все, что он может из себя выжать на приветствие, это восхищенное: — Ого. — У нас гости? — спрашивает Хань на ухо и оставляет на щеке мягкий поцелуй. Совсем рядом с дверью их не видно, поэтому Минсок позволяет себе прижаться к Ханю и почти тут же нехотя отстраняется. — Только не говори, что там Исин. — Я успел соскучиться за пару часов, эй! — орет Исин из комнаты, на что Хань закатывает глаза и отправляет Минсока на кухню разобраться с продуктами на целую неделю вперед. Хоть они и едят не так много, пакеты Хань привозит такие, словно у них огромная семья, включающая в себя половину всех голодных африканских ртов. Минсоку нравятся такие домашние мелочи, они как нельзя кстати напоминают о том, что Хань — такой же обычный человек с теми же потребностями, а не красивая кукла с мерцающими глазками и губками бантиком. — Ты обдолбался? — Минсок слышит голос Ханя и тут же веселый смех Исина: — Нет. Он симпатичный. Молодец. Ему не хочется присутствовать при этих дружеских посиделках, но бежать и заниматься своими делами некрасиво в первую очередь по отношению к Ханю. Благо, все заканчивается довольно быстро, Исин тащит Ханя на «покурить» и они пропадают еще минут на двадцать. Минсок вполне оправданно заедает пережитый стресс почти нетронутой пиццей и перестает насиловать мозг всеми возможными логическими вариантами объяснения поведению Исина. — Я вижу, что он тебе понравился, — вернувшийся неожиданно Хань подкрадывается сзади и застает Минсока за компрометирующим занятием — разглядыванием совместных фотографий Ханя и Исина (с фокусом на второго). — Только не говори, что ты собираешься стать его фанатом. Минсок удивленно оборачивается и даже жевать перестает, чтоб сказать более-менее внятно: — Спятил? Он слишком дикий какой-то. — Да, я думал, что с возрастом это пройдет, но, как видишь, ничего в этой жизни не меняется. «И мое отношение к тебе вряд ли изменится», — думает Минсок, но вслух ничего не произносит. Кто знает, что с ними будет через год или два. Ладонь Ханя по-хозяйски занимает свое законное место на бедре Минсока, а сам Минсок убирает ноутбук на пол и приваливается к заботливо подставленному плечу. Так тихо и хорошо. Ради этого стоило немного помучиться. — Зачем он приходил? — все-таки не выдерживает Минсок и крадет с куска пиццы Ханя кусочек перченой курицы. — Хотел взять мою любимую гитару, чтоб выебнуться перед кем-то, но не стал. Сказал, чтоб я тебя не обижал. «Чтозачемпочему» еще долго и назойливо крутится в мыслях, но Хань вдруг проецирует все внимание на себя, опираясь коленом на диван между ног Минсока и берясь своими красивыми пальцами за увесистую пряжку ремня. Пиздец. Пиздец. Пиздец. Минсок скулит про себя (или нет, не важно, эту мешанину влажных звуков уже не разберешь), кусает дорогую обивку кожаного дивана и не помнит, когда успел стать таким громким, смелым и отчаянно нуждающимся в этих горячих прикосновениях к выгибающейся груди, бедрам, спине и шее. Все, куда только может дотянуться Хань своими губами, моментально превращается в одну сплошную эрогенную зону. Минсоку окончательно и бесповоротно сносит крышу — раз, другой, двадцатый… Хань вовсе не противный: он чуткий, заботливый, интересный и до безумия нужный. Как воздух, да, Минсок бы не отказался дышать им всю оставшуюся жизнь, не отказался бы привязать себя к Ханю и больше никогда-никогда не расставаться. Хань просыпается рано, пока Минсок еще сладко посапывает в подушку рядом. Если вспоминать всю прежнюю жизнь Ханя, то, пожалуй, тот день, когда Минсок пропал из кабинета, стал точкой невозврата для прежнего Ханя. Он потратил пол своей жизни на то, чтобы точно определить год, в котором живет Минсок, и еще немного для того, чтобы найти его. Хань уверен: Минсоку не нужно знать, что он нашел его сразу, как тот перевелся в их школу, что он всегда был рядом и даже ревновал, когда Минсок пропадал в том чертовом кабинете подолгу. Это стыдно и смешно, что Хань, будучи взрослым и успешным мужчиной, в те моменты больше всего завидовал самому же себе, подростку, которому Минсок однажды впервые позволил прикоснуться к себе так. Сейчас, когда Минсок что-то бурчит, прежде чем повернуться и прижаться к Ханю во сне, Хань до конца осознает — он никогда ни о чем не пожалеет. Минсок сделал Ханя счастливым, он дал понять, каково это — быть любимым кем-то. Эти чувства Хань преданно пронес с собой вплоть до теперешнего момента, за что Минсоку очень и очень благодарен. — Ты чего не спишь? — Минсок сонно моргает, зевает в подушку и тянется за объятиями. — Вспомнил, что ты мне поход в кино задолжал десять лет назад, — Хань целует Минсока в нос. — Требую компенсации. — А ты мне подарок на Рождество в прошлом году. Что, прям сейчас с этим разберемся или до утра подождем?