И к бабке не ходи

Простояли они так недолго. Правда, этого времени хватило, чтобы зародить в душе ведьмака некие сомнения по поводу своих же действий. Вот только минуту назад он словно и сам не думал, что делал, все выходило как-то на автомате. А сейчас это возникшее чувство сострадания постепенно убралось обратно в ту потаенную часть его души, из которой выползло, оставляя Ламберта один на один с трезвым сознанием. На его счастье, довольно скоро Валеска перестала плакать, тяжело выдохнула, глядя теперь куда угодно, только не на мужчину, а после, ничего не сказав, отправилась в дом, чтобы подняться на второй этаж в детскую и заняться сыном. Ее вело естественное желание окунуться с головой в другие вопросы и хотя бы в них спрятать свои горести. Ей предстоял тяжелый разговор с сыном, а ему сложная роль того, на кого сейчас будут направлены все ее заботы. Мешать им или оказаться еще одним участником сего действа ведьмак и не думал. Если его предыдущий порыв еще можно было как-то самому себе объяснить, то от дальнейших деяний на этом поприще он легко отказался. В этом его поддерживало внутреннее мировоззрение, и точно не собиралась мешать притихшая совесть. Притихшая не только потому, что вообще была редким гостем в его душе, но и из-за проволочек в том деле, что было ему поручено. Мужчина оглядел двор и прислушался к внутренним ощущениям. Если верить той старухе, что жила на болотах, сегодня уж точно ничто не предвещало новых бед. Во влажном воздухе витал аромат свежих трав. Видимо, к ночи собирался дождь, хоть небо пока и было покрыто легкими облачками. Только вот собранному ведьмаку теперь было все равно на эту неприятность и на чужие знамения. Солнце скоро должно было сесть за тучи, значит, ему предстояло вновь приступить к дозору. Собрался он быстро и молча. Есть в одиночестве не хотелось, но он все же впихнул в себя пару кусков давно остывшей жареной курицы, прежде чем выскользнуть в ночь. Из-за прослойки облаков на небе свет луны почти не освещал дороги, но это не мешало Ламберту быстро ступать по плохо знакомым тропам. В голове сложился более-менее приличный план по очередным местам для поиска ответов, и он начал с самого ближайшего — красивой дубовой рощи, что росла за усадьбой. «Все воды бегут вниз», — звучала в его голове догадка, и он легким шагом углублялся внутрь сада. Ему казалось, что про какой-то водоем в этих краях он точно слышал, значит, был если и не на верном пути, то хотя бы на примерном направлении. И все равно это было лучшее, что он мог сейчас предпринять. Его не покидало ощущение того, что чем больше мелочей он для себя открывает, тем теснее сужается круг и становится ясно, что дела эти были как-то между собой связаны. И хотелось уже не только добраться до чудовища, но и до того, кто был зачинщиком всех бед. Ламберт прекрасно за собой знал, что ранее всегда легко указывал на виновного, не заботясь условностями. Так было гораздо проще жить, руководствуясь лишь здравым смыслом и своими представлениями о мире и важных вещах. Но в этот раз приоритеты немного смещались, заставляя мужчину обращать внимание на большее количество деталей, постоянно переставляя их в своей голове, как сложную головоломку, в надежде открыть этот секрет. При этом, правда, главными все равно оставались такие естественные ценности, как остаться в живых и не подставить под удар еще больше людей. Так что в себе он тут не сомневался: придется занести меч над головой противника — он сделает это без замедлений. В конечном счете, он никогда не отличался терпением. И именно потому спустя почти час блужданий был готов самолично разрыть всю землю вокруг усадьбы, лишь бы докопаться до истины. Найденный в тени деревьев пруд, где мальчишки, как он вспомнил, вылавливали себе на забаву головастиков, оказался самым непримечательным прудом во всей округе. Его явно держали для какой-то особой эстетики в этом месте, если судить по поросшим по краям растениям и паре недавно высаженных молоденьких ив. Легко можно было представить, как рядом с этим прудом в особо погожие дни любила прогуливаться хозяйка этих мест, если у нее выпадали свободные часы. Как приятно веяло от воды прохладой в жару, и как вечерами, наслаждаясь закатами, Валеска куталась в шаль, проходя по аккуратным тропкам, посыпанным галькой. Правда сейчас у женщины в фантазиях ведьмака был крайне опечаленный и взволнованный вид, отчего это место начинало нравиться ему еще меньше. Чуть поодаль он обнаружил каменный грот, возможно когда-то служивший потайным ходом из дома, но сейчас явно не использующийся для этих целей. Об этом как минимум говорило отсутствие каких-либо следов рядом, а как максимум — стальная решетка с увесистым замком на небольшой дверке. И даже осмотр запирающего устройства, на который ведьмак все же имел какие-то надежды, подтвердил, что скорее его уже было проще сломать, чем провернуть в заржавевшей скважине ключ. Ведьмак недовольно сопел, на его лбу от напряженных размышлений и не менее тяжелых взглядов постепенно надувалась жилка. И словно в противовес ему в округе стояла тишина, нарушаемая только пересвистыванием взволнованных приближающейся непогодой птиц. Даже в деревне, к которой он все-таки вышел после полуночи, не слышалось поскуливаний оставленных на улице собак. Все замерли, словно случившееся горе не вызвало у народа желания посудачить, а, напротив, заперло всех по домам, возвращая в семьи даже тех, кто любил покутить ночью в таверне. В итоге, когда с севера внезапно подул гудящий ветер, тянущий за собой облака, а с неба сорвались первые морозные капли еще совсем не теплого весеннего дождя, Ламберт поежился и поплелся домой. В такую погоду, как он полагал, даже самая отбитая на голову тварь не кажет своего носа из той щели, в которую до того забилась. Куда лучше дождь справился и с ним самим, усмиряя нарастающий гнев и всколыхнувшееся чувство праведной мести тому самому неизвестному, что тревожило всех жителей деревни и одну непростую женщину в частности. Ведьмака всегда ругали, не забывая высказывать это лично в лицо, за его вздорный нрав и любовь к поспешности. Если его товарищи по мечу действовали более осторожно и вдумчиво, то сам он всегда удивлялся, как они вообще выживали на этом свете. Хотя сейчас холодные капли дождя, струйками стекающие с его зачесанных назад волос вниз по шее, словно и сами служили только одной цели — направить его шаги поскорее в дом на холме, где ему предстояло еще раз все хорошенько обдумать в тишине. Пока он попросту топтал землю в надежде на новую встречу с тем самым, мать его, котолаком, и ныне ему самому казалось чем-то удивительным, что он все еще умудряется в этом беге выживать. Центральная дверь была не заперта, так что он без труда вошел внутрь. Как и ожидалось, в доме таилась та невероятно оглушающая тишина, которую сложно выдержать даже людям со здоровыми нервами. Словно в самом воздухе эта тишина смешивалась с горестями и опасениями всех здесь живущих, от того по коже ведьмака пробегали незримые разряды, заставляющие то и дело вести зудящими плечами. Чтобы отвлечься от гнетущей атмосферы, Ламберт посмотрел под ноги, отмечая вычищенные полы и затем замечая свои грязнючие сапоги. В другое время он бы и не подумал об этом, а сегодня словно что-то намеренно притормаживало его от привычных действий и мыслей, выправляя путь в нужную сторону. Ведь до этого все было просто: «Живи, ведьмак, сдюжим мы с еще одним мужчиной в доме». Он и не задумывался над тем, что может принести с собой хоть какие-то неудобства. Все было вначале совсем иначе. Если он и не был похож на вшивого рыцаря в доспехах из какого-нибудь Туссена, то на спасителя этих мест от неминуемых горестей вполне походил. Это вначале. А теперь? От мыслей о бренности и своих грязных от мокрой земли сапогах его отвлекло движение в стороне. Желтые глаза на секунду блеснули в прихожей, освещенной лишь светом внешних фонарей, и замерли на фигуре. Рука было дернулась привычно сжать рукоять меча, но вместо этого ведьмак сложил ее со второй на груди, вставая в свою излюбленную позу. От этой встречи он не знал чего ждать, ведь до того особо не интересовался вышедшим из-за угла мужчиной. — Не спится? — грубо спросил ведьмак, когда убедился, что перед ним не кто иной, как местный первый помощник во всех делах. Горыня недовольно провел взглядом по ведьмаку, также задерживая внимание чуть больше положенного на его ногах, но в итоге открыто посмотрел ведьмаку в лицо. А после, явно что-то скумекав, сдержанно кивнул Ламберту, предлагая следовать за ним. Чем ведьмак тут же и воспользовался, забывая о только что волнующих его чистых полах и мерзкой тишине вокруг. С таким собеседником разговор обещался быть незабываемым. На кухне, на которой ведьмаку до этого удавалось бывать лишь украдкой, все располагалось на своих местах, так как само помещение было явно обустроено с личностным подходом и умом служащих. До вещей первой необходимости можно было дотянуться, не вставая с удобных сидений, установленных рядом с разделочным и широким столом, служившим местным за обеденный. Система окон и внутренней вентиляции не позволяла задыхаться от дыма во время готовки, вокруг печи были продуманы съемные фартуки для удобства очистки от накопившегося жира. Тут же стояли бочки с водой, ведра, шкаф с хранившейся там посудой, полотенцами, передниками, скатертями и прочим скарбом. Особенно внимание ведьмака привлекли расставленные на навесных полках склянки с различными заготовленными травами. Но как он не вглядывался, заметить чего-то необычного не мог. Кроме, пожалуй, извечного порядка, который тут ценился во всем. Горыня жестом указал Ламберту садиться за стол, сам же быстро и на скорую руку соорудил нечто, похожее на поздний перекус для засидевшихся. Привычный цепкий взгляд отмечал легкость в движениях уже немолодого мужчины, но все же ведьмак пропустил момент, когда перед ним на столе в самом центре оказалась пузатая стеклянная бутылка с явно непростым содержимым. Дождь за окном не прерывался, хотя и не вступал в полную силу, словно накрапывал чисто для порядка, напоминая о себе. — Ржаная? — чуть поморщившись, но с нескрываемым интересом уточнил Ламберт. Горыня только хмыкнул, доставая откуда-то из закромов две глиняные кружки в довесок к подтверждению своих мыслей. — А баронесса ругаться не будет, что ты тут распиваешь? Это нисколько не задело мужчину, продолжающего наводить порядок на столе, спокойно откупоривающего бутылку и разливающего душно пахнущий алкоголь на двоих. Естественно, не спрашивая. Расчет у него, как понял ведьмак, был донельзя простой. Пить-то они будут вдвоем, так что о чем стоило ему тогда беспокоиться? При этом, и тут уже Ламберт не сомневался, больше чем положено этот мужик не выпьет ни за какие деньги. Что тут говорить, когда опыт на лицо? И как только Горыня снял с себя примелькавшийся уже за эти дни красный кафтан, осторожно расправляя его на спинке сколоченного стула и сел напротив, Ламберт первым поднял свою кружку, высказывая тем самым свою благодарность за хотя бы не преследующий его больше пытливый взгляд внезапного собеседника. Кто знает, что послужило теперь изменению в настроении между ними? Может общая и при том вполне осознанная нелюбовь к нежеланным гостям, а может простая солидарность? Или же Алка успела наболтать, как Ламберт честно выполнял свой долг — хотя за это ему, к слову, не платили — защищая их матушку в селении даже от такой невзгоды, как людское недовольство. Правда при этом Горыня чокаться не стал, опуская глаза и задумываясь о своем, словно что-то припоминая, а после делая достаточно большой глоток. «Ясно, — отметил ведьмак, понимая, что за стол его позвали, можно сказать, почти на поминки. — В такие дни даже у самых стойких нервы сдают». От этих мыслей водка горчила непривычно сильнее, но Ламберт вида не подал. — Давай, что ли, еще по одной? — он осторожно поставил кружку на стол, без стука и привычной резкости в движениях, на что тут же получил добавки. Себе Горыня подливать больше не стал. — Понимаешь, — не унимался ведьмак, когда внутри все согрелось, а от зажженного в печи огня веяло теплом, так что и ноги перестали замечать гуляющий по полу сквозняк. — Я думаю, что это проклятье! На последних словах он чуть выпучил глаза и потер шрам на правой щеке. Он никогда не умел пить правильно, хотя обычно держался хорошо. Да и что могла сделать с ним водка, которую обычно он использовал как ингредиент для эликсиров, казалось бы? Но вот язык развязывался у него почему-то сам собой. Видать, сказывался характер, но ведьмака это никогда не тревожило. Он был таким, какой есть, а всех недовольных просил выйти вон самих, пока не пришлось выносить вперед ногами. Сидящий напротив него мужчина с молчаливым вниманием слушал все, что ему говорят. А скопилось за эти дни у Ламберта совсем немало. — Все ведь раньше началось, чем эту тварь впервые заметили. Домовые-то от вас ушли еще ранней весной, — делился он тем, что выяснил на болотах. — А о чем это говорит? Что предчувствовали они, значит, что грядет. Они ведь отчего уходят? Если, предположим, хозяин дурной, скотина, одним словом, и ни за хозяйством не следит, ни, тем более, домом своим. Но это здесь явно не про вашего брата, ты не смурней. Или если зло им сделают, да такое, что они простить не смогут. Правда, при этом и дома-то не остается на месте, потому что они сами накуролесить могут, потом не оботрешься. Но и это не ваш случай. А ваш — это когда они беду решают переждать в другом месте. При этом, правда, они за собой кошек уводят, потому что пуще любой другой твари эту лелеют. А здесь-то все побросали. Ведьмак отхлебывал из кружки небольшими глотками, то заглядывая внутрь, то осматривая стол, а то и вовсе не отводя взгляда от стены перед собой. Горыня слушал внимательно, подливая, но особо не настаивая и не усердствуя. Было заметно, что разговор этот его увлекал, и заканчивать его мужчина не торопился, хотя во взгляде и читалась усталость. — И это нам еще повезло, что у вас тут каких-нибудь горных кошек не завелось. Кроме одной, я имею ввиду. Понимаешь? Они ж, эти проклятые, всяко разные силы имеют! Прикажут своим хвостатым недособратьям охоту начать, так вы потом костей не соберете. Так это я все к чему? Он замолчал, поднимая на собеседника взгляд, словно тот мог дать нужный ход размышлениям. Конюх явно призадумался над словами о кошках, чуть насупил брови, но в итоге лишь отрицательно покачал головой, давая понять, что ничего так и не вспомнил. — Проклятье, значит, — продолжал тем временем Ламберт, — действовать раньше начало, чем обратили на него внимание. Это, конечно, если оно все связано. А ведь пока так и выходит, что одна ниточка за другую цепляется, только сиди, да этот сраный гобелен с полной картиной вышивай. Только пока все вместе не сходится, запуталось. Криворукий, выходит, тот, кто распутывать взялся. Да и кто мог вам подкинуть такое развлечение, коли гостей с осени никого не было? С тех времен осталось или свои кто? Могли и свои, если подумать, но ведь я почувствовал бы, будь уверен. Фонило бы магией с таким масштабом откуда-то, как тогда, из колодца. Но ведь это еще позже случилось, чем все остальное. Словно день за днем все хлеще становится, разрастается эта дрянь — конца и края не видно. И вода еще эта! — он для эффекта хлопнул ладонью по столешнице, но вдруг замер, чуть оглядываясь в сторону прохода. Затем прислушался и свел брови на переносице, словно ему что-то послышалось: — Это сейчас что, дверь хлопнула? Он обернулся к собеседнику, но тот оставался все таким же спокойным, как и был до этого. Скорее даже уже явно сонливым, но старательно продолжающим держать лицо. Может, и правда почудилось? Сам же по столешнице вдарил — эхо могло с ним шутки играть. Ламберт поднял руку, словно призывая Горыню ничего не говорить и вообще вести себя тихо, и еще раз напряг слух, сжимая губы. Но все было как и прежде спокойно. Даже медальон не дернулся на его груди, что уж говорить про предчувствия, которые еще никогда его не обманывали. Но он не был бы собой, если бы не встал с места и не прошелся через кухню в столовую, и дальше, в сторону входа. Рассвет уже вступил в свои права, хотя за покрывающими небо облаками нельзя было разглядеть солнечного диска. Ведьмак выглянул вначале в окошко, оглядывая окрестности, но ничего приметного там не было. Только дождь закончился за время их посиделок. Затем подошел к двери и коснулся ручки. Та отозвалась приятной металлической прохладой, но ничего в том необычного не было. Кроме как того, что за это время кто-то успел ее закрыть. Глаза Ламберта вновь блеснули в темноте, оглядывая лестницу и коридор, ведущий в ту сторону, где располагались кладовые, а также комнаты прислуги. Но как он не старался что-то обнаружить, дом все так же отвечал ему своей нерушимой тишиной. Что-то закручивалось неприятно в желудке, говоря о том, что он что-то вновь упускает. Вновь — было самым неприятным сейчас словом. Хотя, возможно, все дело было в водке. Потому подошедший следом Горыня застал ведьмака в явно дурном расположении духа: на его лбу красовались глубокие морщины от напряженного размышления, а руки он упер в бока, стоя сейчас посреди прихожей подобно замершей статуе озлобленного коршуна. — Вот ты понимай как знаешь, но кто-то нас за нос очень искусно водит, — все еще оглядывая видимое пространство верхнего этажа, тихо прошипел ведьмак, шмыгая тем самым носом. — Ну, тут и к бабке не ходи, — внезапно раздалось в ответ достаточно низким мужским голосом, и Ламберт удивленно обернулся. Выражение его лица резко изменилось с задумчивого на неверящее и он пристальнее взглянул на Горыню, словно тот мог бы добавить что-то еще к своим словам. Может, ему уже начали чудиться не только звуки, но и голоса? Но, нет, мужик стоял напротив и словно ждал от собеседника ответа на свое замечание. Ведьмак хотел было пошутить, но в голове не возникло ни одной шутки на эту тему. — Да я и к ней уже ходил, — злобно вновь прошипел ведьмак в ответ, разочарованный тем, что их разговор закончился тем, что подкинул еще больше вопросов. — Толку с того и правда ни шиша! На это конюх уже ничего не ответил, лишь чуть пожал плечами и спокойно кивнул, словно желая ведьмаку не расстраиваться и медленным шагом отправился вновь на кухню, чтобы прибраться после посиделок. Ламберт почесал затылок, прикидывая, не пойти ли ему прилечь на пару часов, но о каком сне теперь могла идти речь? Где-то вдалеке запели петухи. И словно по команде в доме вдруг раздались звуки. Где-то открылась дверь, послышалось шуршание ткани, кто-то одернул занавеску. Ламберт сделал пару шагов в сторону лестницы, но тут его медальон дернулся. Событие было столь внезапным после затянувшегося молчания, что ведьмак прирос к полу, боясь пошевелиться. Взгляд цеплялся ко всему, что мог заметить и пытался и так и эдак пристроить к получившейся картине. В голове пронеслись все идеи, что он озвучил Горыне, и в момент складывались в небольшой бумажный домик. Такой легкий, что одна лишняя мысль или неосторожное движение — и он распадался на части. И приходилось начинать сначала, собирая и анализируя. Но не выспавшийся мозг и легкий хмель затрудняли задачу. В какой-то момент Ламберт готов был сдаться и уйти все же к себе строчить статью на тему вреда алкоголя в практике ведьмаков, когда на лестнице сверху появилась женская фигура. Валеска остановилась, глядя на ведьмака. По ее лицу нельзя было понять — удивлена ли она встретить его в этот ранний час здесь или же нет — на нем проступили темные круги и еле заметная отечность, что говорило о бессонной ночи, полной все тех же горьких слез. Не было и привычной улыбки на мягких губах. Они были сжаты, но не от злобы, а от навалившегося бессилья. Внутри Ламберта что-то екнуло, стукнуло о грудную клетку и тут же спряталось обратно. Он готов было начать объясняться, что за эту ночь не произошло ничего того, чем можно было бы поделиться, но женщина, задержав на нем взгляд, лишь спокойно кивнула головой. И ведьмаку оставалось лишь сглотнуть все неозвученное, понимая, что прямо сейчас на него не повесили клеймо источника всех бед, что было бы вполне привычно для его реалий. Можно сказать, что это была естественная реакция, выработанная годами его разъездной жизни. И хоть ведьмак был не единственным, кто не до конца выполнял взятые на себя обязательства, вечное ожидание обвинений во всех смертных грехах всегда давало о себе знать в эти моменты. Потому, видимо, первое, чему учились его собраться по гильдии в свободной жизни — ставить непробиваемые щиты внутри себя, выражая всем своим видом особое спокойствие, которое было несвойственно людям. В случае с Ламбертом, правда, щит вышел с немалыми шипами, готовыми ударить в ответ нападающего. Но в этот раз он не успел его даже поднять, потому что полный какой-то внутренней боли взгляд, уставившийся на него, вдруг сменился пеленой задумчивости, прежде чем Валеска отвернулась. Она еле заметно качнула головой, словно сгоняя наваждение, и вернула своему взгляду привычную внимательность. — Алка, — позвала она, когда осмотр был закончен и выводы были сделаны куда быстрее, чем самим ведьмаком. — Алка, почему полы уже с утра грязные? «Полы», — шальная мысль стрелой проскочила в мозгу ведьмака, и он посмотрел под ноги. — Да это я вчера… — начал было медленно говорить он, неотрывно разглядывая узоры на древесине, смешанные теперь с грязными разводами, когда почувствовал вновь легкое волнение медальона. — Уже иду, — раздалось откуда-то со стороны, но Ламберт не придал этому значение. Грязь — вот что его вдруг заинтересовало. Он наклонился, чувствуя на себе внимательный взгляд хозяйских глаз, и аккуратно провел ладонью по полу, покрытому принесенной кем-то землей. А после растер между пальцев и принюхался. То, что он почувствовал, заставило мужчину глубоко задуматься и припомнить, где именно он вчера ходил. А еще не обратить внимание на вышедшую из-за угла Алку с заготовленным тазом с водой и тряпками. Девушка замерла, опасливо поглядывая на мужчину, словно боясь подойти к нему ближе и помешать. Ламберт же тяжело вздохнул, а после вновь принюхался и даже незаметно лизнул пальцы, прежде чем недовольно сплюнуть прямо на пол. У Валески от такого действа вмиг изменилось выражение лица на осуждающее, но она промолчала. Ламберт же напряженно выпрямился, оправив куртку и не слушая возражения Алки на тему того, что коридоры она уже вымыла, вначале обошел весь первый этаж, без стука заглядывая в каждую комнату, а после и второй. Баронесса все это время не сдвинулась с места, с недоверчивым удивлением наблюдая за его мотыляниями, и только кивнув своей служанке, чтобы та не отвлекалась от занятия. Когда же Ламберт остановился рядом с ней, придирчиво уставившись на ее туфли, женщина все же не выдержала: — Так и что это все значит? Ламберт, не нашедший ничего более необычного и перестав ощущать трепыхание медальона на шее, пристально всмотрелся в лицо женщины, прежде чем решиться ответить: — Я сейчас на кладбище. Скажи Горыне, чтобы никого в дом сегодня не впускал и не выпускал. — Похороны же завтра, — начала было возражать Валеска, но ведьмак не стал ее дослушивать, а скорым шагом вышел из дома, хлопнув за собой дверью. У него появилась зацепка, которую стоило проверить.