You and Me, Baby

Бывают дни, когда он просто забывается — будто память вышибает, но потом возвращается и бьет по голове со всей дури, как по боксерской груше. Куда улепетало время? Куда подевались четыре с половиной десятка? Этого он не знает. Но одно Джаред знает точно: все относительно, Голливуд одержим молодостью, а это всего лишь цифра. Совершенно условный, механический отсчёт зим и лет, отматываемый беспощадным солнцем и задумчивой луной. Всего-навсего дата в паспорте, о которой он частенько забывает. А за последние полгода все чаще, и это совершенно не случайно. Лето протирает зеркало от пара и смотрит на свое отражение. Отросшие, неуправляемые мокрые пряди волос торчат во все стороны, словно неокрепшие иголки у детеныша дикобраза, спадая на лоб и глаза. Курчавая борода, вымахавшая за месяц в горах на пару-тройку сантиметров. Бакенбарды, что можно уже на палец накручивать. Лето взъерошивает влажную шевелюру, прогребает пальцами жесткие заросли на щеках, подбородке и висках, нелепо вытаращивает глаза и скручивает губы в трубочку. Да уж, парень… Сколько там тебе, говоришь, в паспорте написано? Сорок шесть? Хрена с два. Скорее, шесть. Джаред оглядывается через приоткрытую дверь из ванной в спальню: в щели он видит их огромную кровать, видит разбросанные подушки, цветастое одеяло и маленький холм под ним, очерчивающий по-детски скрутившуюся фигурку, накрытую с головой. Единственное доказательство, что она там — торчащая из-под одеяла розовая пятка. Которую вдруг очень хочется лизнуть или укусить. Лето чешет лоб и прикрывает дверь, растерянно вздыхая: попустись, примитивное ты бородатое чудище. Марго сейчас нужно больше отдыхать — последние три утра после возвращения домой были для нее несладкими. Поэтому ей точно не нужен сейчас твой наглый язык на ее пятке в семь двадцать утра. Какой-бы вкусной она не казалась. Лето окидывает взглядом несколько неразобранных коробок с вещами — они переехали в новый дом, но отправились в путешествие, так и не успев разобрать все. А теперь три дня ей было плохо, и это мягко сказано. Когда вчера на его очередные вопросы «Как ты?» и «Тебе что-то нужно?» Марго, сунув голову под подушку, пробормотала «Да. Мне нужно, чтобы ты закрыл рот, Джаред Лето», он понял, что ей не просто плохо: ей херово. Аккуратно поглаживая хрупкую спину через мягкое одеяло и набирая номер врача, он снова почувствовал себя тем недотепой. Нет, Джаред, здесь не поможет ни твой гребанный жизненный опыт, ни расхваленный всеми вокал, ни виртуозная игра на гитаре, ни навыки скалолазания — когда маленький светлоглазый ангел из-под подушки робким голосом просит тебя «заткнуться», ты точно становишься шестилетним — беспомощным и бестолковым. Беспечальный голос на другом конце провода сказал, что такое бывает при акклиматизации, и это нормально. А потом еще кое-что добавил. «Не беспокойтесь… папочка». Сбрызгивая лицо холодной водой, Джаред прокручивает в голове это слово, снова и снова. Оно ведь практически чуждое ему, это словцо, да и Марго тоже. Оно едва присутствовало в его детстве, едва знакомо как ему, так и Шеннону — слово, от которого стук его сердца начинает теперь отдавать в ушные перепонки. Крутится на кончике его языка и не дает думать, сосредоточиться, распирает его изнутри, как какой-то надутый шар. Кажется, что если он сейчас себя больно ущипнет, то очнется, что вот-вот пробудится от какого-то блаженного сновидения, которое он, бородатый дровосек, увидел в горах — ну, перемедитировал, может. Кажется, что она не скажет ему «доброе утро», — хрипло, томно, нарочито по-австралийски, будто гордясь своим акцентом и происхождением. Да что там «доброе утро» — даже «закрыть рот» не попросит, черт возьми, а затем не спихнет его среди ночи на самый край кровати, беспардонно не закинет ногу на его живот, а по его лицу не шлепнет раскрытой ладонью. Джаред давно понял: одиночество становится плохой привычкой. Оно становится частью тебя, твоей натурой. Лето опирается ладонями о холодный край раковины, иронично хмыкая. Не многовато ли философии для начала восьмого утра, мыслитель хренов? — Готов? Подскочив от неожиданности, Джаред оборачивается: в дверном проеме, в мягком свете утра, в его когда-то белой, а теперь сероватой от сотен стирок футболке стоит Марго. Ну, той футболке, его самой любимой, мягкой, с несколькими небольшими дырками на вороте и еще кое-где. Робби несмело улыбается, босой стопой потирает щиколотку другой ноги, обе руки почему-то прячет за спину, а под краем этой его застиранной вещицы виднеется светлый треугольник ее белья. Еще сонные, слегка припухшие веки полуопущены, чистые светлые волосы наивно растрепаны, а Джаред стоит, не двигаясь, не дыша, будто до сих пор боится проснуться. Очевидно, ей лучше. Черт возьми, его девочке лучше. Впервые за три долгих дня ей лучше, а ты стоишь, как дуб, Лето. Джаред делает три быстрых шага, осторожно касается теплой щеки и заглядывает в глаза, а, спрашивая, запинается. — Ты… Все… хорошо? Кивнув и пробормотав «ага», Робби медленно склоняет голову и трется о его курчавую щеку носом. — Как тошнота? — Сегодня нет… — бормочет Марго, сжимая губами мочку его уха. — А… голова? Три дня беспокойной тревоги — и нужно всего пару секунд, чтобы формировать слова стало труднее. Пару секунд, пару мягких губ и пару упругих выпуклостей, жмущихся к нему. Джаред бессилен. А еще сильным полом мужиков называют, черт возьми. — Не болит. Лето хочет еще что-то спросить, но округлость теплого плеча под его ладонью, дурманящий, почти детский запах кожи, теплота и ритмичность дыхания обезоруживают. Марго уже перестало быть интересно его ухо — теперь ее губам интересна его шея. — Джаред… Прости меня. Она просит прощения? Да он простит ей абсолютно все. Как простил ее несмелость и сомнения. Как простил ее поиски и неудачи до тех пор, пока она не оказалась здесь, в его доме и в его объятиях. — За что? Изгибы под мягкой футболкой он знает на память, но в этот раз почему-то все ощущается как в первый. Наверное, все дело в этом новом доме, новой обстановке, новой жизни — в этих стенах он же еще даже коснуться ее, Марго, не успел толком. — Ну… Ты так старался помочь. Переживал… А я… — А ты мне сказала заткнуть пасть, — Лето прикидывается обиженным. — Что?! Я не так сказала… В глазах Робби правда сожаление — искреннее и неподдельное, и в какой-то миг Марго, нерасчёсанная, слегка покрасневшая, пристыжено смотрящая в пол и теребящая одной рукой край футболки, кажется ему совершенно невинной, беззащитной, очень хрупкой — будто ее даже страшно коснуться. Блондинка пожимает плечом, но в его голове вдруг всплывает хриплое «заткнись, Джаред Лето», и Джаред ухмыляется, прошмыгивая руками под короткую футболку. Нет, его Марго — не беззащитная, не хрупкая и не рассыпется, если ее коснуться. Марго может послать, может обозвать, может даже пнуть. А еще Марго любит опасность, экстрим и грязный, шумный секс до изнеможения. О чем он, в принципе, подозревал, еще впервые увидев невинную улыбку и искушающий взгляд блондинистой прелести из Австралии. Лето бережно подтягивает ее к себе, сдавливая ладонями аккуратные ягодицы. Нет, хрупкие романтичные девы — точно не стиль Робби. — Марго, все нормально. Это ты прости. Это я… заколебал тебя своими вопросами — не меня же мутило последние семьдесят два гребанных часа. Я… Я все понимаю. Не извиняйся, глупая. — Точно? Ты не обижаешься? Вопрос робкий, но риторический и не требующий, очевидно, ответа, потому что Робби, не ожидая ни его «прощения», ни подтверждения, уже заключает его в крепкие объятия. Марго вообще любит объятия, Джаред это давно заметил — она очень тактильная. Точно как согретая солнцем ласковая кошка, непрестанно ищущая тесного телесного контакта. У Джареда и в мыслях не было обижаться — господи, да он даже представить себе не может, каково ей, и дело не только в тошноте. Обида — вообще для него чувство инородное, а тем более на Марго, что бы его девочка ни отчубучила. Но азарт берет свое, и Джаред подыгрывает. — Ну… Смотря, как ты будешь извиняться за грубость перед законным… супругом, — сопит Джаред, увлеченно тыкаясь носом в бархатистую шею и отходя назад под напором ее мелких шагов. — Ну… Смотря, какого ты извинения хочешь… супруг, — шепчет Марго, незаметно подталкивая его к невысокой мягкой кушетке. Загнанный в тупик, Джаред усаживается. Мягким местом блондинка неожиданно приземляется ему на коленки и внимательно рассматривает его лицо, будто изучая, немного хмурясь. — Так ты готов? — К чему, малыш? — мямлит Джаред, не придавая особенного значения вопросу, звучащему повторно, увлеченно упиваясь ощущением ее поясницы, талии, бедер в своих ладонях. — Расстаться со своей любимой. Чего? На секунду Джаред столбенеет — даже руки леденеют. Отстраняется и хлопает глазами, напоминая, наверное, слабоумного. — В смысле? Чувство юмора у Джареда определённо есть — они с Шенноном и дня не живут без ядовитых подколок. Но слова эти ему почему-то не нравятся даже в шутку. — С какой любимой? Что… Робби выдерживает садистскую паузу, хлопая ресницами, но затем вынимает из-за спины руку, в которой держит… машинку для стрижки. Австралийка игриво вертит темно-красной электрической штуковиной перед его носом, а Джаред издает облегченный выдох, понимая наконец-то, с какой «любимой» он должен расстаться. Со своей «любимой», мать ее, бородой — Марго ведь обещала ему это еще в горах. Сказала, что побреет его, а потом, краснощекая бесстыдница, согласилась на взаимную услугу. — И не жаль тебе такую красоту, детка? Долго же растил, — Лето любовно потирает свои жесткие заросли. — Да там скоро птицы гнезда начнут вить, Джаред. — А мне показалось, тебе нравится, — бормочет Лето, даже немного обижено. Ему правда показалось, что Марго нравится — когда она касается его щетины, ее дыхание становится частым-частым, а ее обычно светлые непорочные глазки темнеют от возбуждения. Ему же не показалось? — Мне… нравится. И девчушкам твоим поклонницам нравится, — Марго недовольно поджимает губы. — Просто немного укоротим… Сделаем аккуратней, — продолжает она, уже тише, расчесывая пальцами его густую растительность и облизывая губы. — Тебя возбуждают брутальные мужчины с небритым лицом? Замечая легкую краску на ее щеках, Джаред получает тычок машинкой в плечо и прыскает. Значит, не показалось. Подкатив глаза, Марго просит его, «брутального мужчину», выбрать, раскрыв вторую ладошку и показав ему три насадки — эта штуковина принадлежит ему, и Марго не знает, какую использовать. А еще закусывает губу и просит показать ему, как это работает, потому что никогда никому этого не делала. Тыча пальцем в ту, что отрежет минимум и морально готовясь расстаться со своей «любимой», Джаред слышит щелчок кнопки, тихое жужжание и направляет Марго своей рукой. — Ничего заумного. Особых навыков не нужно… Просто веди равномерно. Робби сосредоточена, нахмурена, сконцентрирована, сопит, как ребенок, пытающийся сложить конструктор Лего, легонько елозит бедрами на его коленях, усаживаясь удобней. Джаред делал это сам себе миллионы раз, другие в салонах красоты делали ему это тысячи раз — а однажды, перед съемками «Отряда», его даже сам Джимми Фэллон брил в прямом эфире, господи прости, на своем шоу в присутствии сотен зрителей. Впиваясь взглядом в необыкновенные черты лица и припухшие светло-розовые губы, так близко от него, убирая за ухо прядь ее волос, ощущая бедрами мягкость ее пружинящих, почти обнаженных ягодиц, Джареду почему-то тяжело себя контролировать. А еще дышать почему-то тяжело. Привычный процесс обычного бритья еще ни разу не казался ему таким… интимным. Таким сближающим, сокровенным. Обрезанные клочки Робби бросает в раковину, проводит рукой по его щеке, проверяет равномерность, аккуратно стряхивает пальцами мелкие волоски на пол, вполне серьезно переспрашивает «Так правильно?» и «Тебе не больно?», а Джаред отрицательно кивает, сглатывает и опускает глаза. Эта близость, пьянящая, одурманивающая, будоражащая — будто что-то зашкаливает в груди, кажется даже слишком. Черт… Слишком — это твоя философия об одиночестве с самого утра. Пора завязывать с этим, Джа, мать твою. — Готово. Посмотри только, какой милый небритый мальчик. Робби трет его щеки, быстро чмокает в губы и отклоняется, чтобы он увидел себя в зеркале напротив, но Джареду это вообще не нужно сейчас, нахрен это, ему сейчас другое нужно — Марго оказывается прижатой к нему спиной, — очень тесно — тихонько охает, а руки его укладываются на плоский живот, он просто устраивает там раскрытые ладони, задумчиво потирая и не веря до конца, пытаясь осознать. — Марго… Ты… веришь? Пожилой сентиментальный ты валенок, Лето. Что за вопросы глупейшие? Конечно же, она верит. Ее три дня тошнило и рвало, пока ты резвым козликом прыгал вокруг нее и, чтобы хоть как-то отвлечься, на гитаре своей бренчал в соседней комнате, периодически донимая ее своими задолбистыми, бесполезными вопросами типа «Как ты?». Еще бы она не верила. — Если честно… — Марго чуть отклоняется, поглядывая на него вполоборота и накрывая его руки ладонями, — вообще нет. Наверное, поверю, только когда живот в джинсы не влезет… — коротко хихикает Робби, а затем касается ладонью его укороченной щетины и робко спрашивает. — А ты? Джаред улыбается и представляет ее через пару месяцев. Представляет раздосадованную Робби, рассматривающую себя в профиль и пытающуюся застегнуть штаны на аккуратном выпуклом животе, не влезающим в них. Представляет наполнившуюся грудь, плавно раскачивающиеся бедра и глубоко вдыхает, вжимается лицом в ее плечо, затем шею, волосы. — Начинаю верить, но… Но все равно с трудом. Новая светлая ванная комната, почти незнакомая, неразобранные коробки с вещами, мягкое, женственное тело на его коленях, озорные руки, потирающие его бедра с боков — все как-то по-новому, во все с трудом верится. — Поверишь, когда я стану надувным шаром, — жалобно ноет Робби, — и когда твои руки будут во-о-от здесь, — Марго поднимает его ладони на пару десятков сантиметров, имитируя большой живот. Джаред вдруг видит это явственно, ее такую, и видение это мгновенно, неожиданно и нещадно его возбуждает. Руки возвращаются, но не на живот, а на ее грудь, чувствуя мягкость и теплоту через тонкий хлопок — Джаред пытается быть аккуратным, ведь она может быть чувствительной, но бороться с собой все тяжелее. — Ты все так же будешь меня возбуждать, детка… — шипит Джаред, уже бесконтрольно, почти неосознанно, осторожно сжимая пальцами тугие соски. — Ты уверен? — выдыхает Марго. — Глупая… Наверное, это не лучший ответ, но дар речи куда-то пропадает, когда ее бедра начинают двигаться интенсивными кругами, а пальцы впиваются чуть выше его коленей. Марго делает это, этот эротический танец, инстинктивно, просто ища контакта и трения, делает это так, как опытные искусительницы в тех клубах, где Джаред Лето как-то бывал еще глупым смазливым молокососом, но Марго — не опытная искусительница, у нее просто к этому талант, черт возьми, огромный талант. Она, босиком, в его рваной футболке, со спутанными светлыми волосами, возбуждает его до грохота в ушах, до остановки его сорокашестилетнего сердца. — Ты будешь меня хотеть… даже круглой? — сбивчиво выдыхает Марго, а Джаред больше не справляется: неунывающий врач ведь сказал, что им можно. Даже нужно. Поэтому обе руки ползут прямиком в трусики и сразу утопают в горячей смазке. — Я тебя любой хочу… тем более такой. Тем более с его частичкой внутри нее. Джаред зажмуривается, когда Марго быстро стягивает с себя футболку, прижимается к нему голой спиной, широко разводит колени и кусает его за щеку. Ее загорелые ноги с округлыми коленками оказываются по обе стороны его бедер, а Джаред снова зажмуривается, еще сильнее, чтобы это все не завершилось преждевременно, черт возьми. — Колючий… — шепчет Марго, потираясь лицом о подстриженную щетину. Ее движения становятся резкими, бесстыдными — Джаред стягивает клочок ткани с ее бедер, а на своем паху чувствует отчаянные попытки ее неловких рук стянуть с него трусы или хотя бы достать его член. Пару секунд безуспешно поборовшись с плотной тканью боксерок, Марго несдержанно порыкивает и шипит «привстань». Ухмыляясь, Джаред помогает ей: а он-то думал, что все те сцены, когда друг с друга буквально срывают одежду — это все выдумки воспаленного мозга озабоченных писателей. Но он так думал раньше, до Марго. Когда он входит и начинает плавные движения, упиваясь ее теснотой, Марго запрокидывает голову на его плечо, постанывая, и чувство обжигает его до кончиков пальцев — эти простые движения, эти мокрые звуки, этот щемящий жар в паху, ее липкая спина, прижимающаяся к его грудине, это желание двигаться в ней быстрее, быть в ней глубже, быть ее частью. Движения простые, но ими, такими простыми, они сделали что-то… совсем непростое. И теперь ты, Джаред, точно стал ее частью. — Хорошо? Марго утвердительно мотает головой, а Джаред хочет контролировать ритм, не сделать ей больно, не войти слишком глубоко, ничем не навредить — действует с опаской и осторожностью, но попытки его тщетны: Марго облизывает его губы и жалобно просит «не сдерживайся, пожалуйста», и это разгром. Чистая победа, Марго, черт возьми. Он повержен, и он не сдерживается, ускоряется и ускоряется, входит в нее глубоко и резко, вцепляясь ногтями в бедра, а затем вдруг пугается ее интенсивному вскрику и заглядывает в ее лицо, но это не боль, нет — просто ей очень хорошо, и они наконец-то не в гребанной палатке, где все (в основном, Шеннон) на утро их подкалывают за малейший писк. Нет, они дома, в своем общем доме, поэтому, кончая, Марго громко, хрипло вскрикивает, и сладкий возбуждающий звук нахрен срывает крышу и ему самому. Робби все еще трется о него, ритмично сжимает ноги и тихо мурлычет, обвивает его руками, развернувшись вполоборота, снова целует и скребет ногтями его щетину. Джаред удивленно улыбается: у его девочки таки есть какой-то фетиш на эту заросшую физиономию. — Как хорошо быть дома… — довольно скрипит Марго, свернувшись нагишом у него на руках. — Это точно… Мне нравится, как ты кричишь, — Джаред не пытается ее смутить, просто утверждает как факт, но ему это все равно удается: Робби краснеет, заправляет за ухо волосы и сразу огрызается. — Ты тоже не особенно тихий… — А я связки разогреваю. Я же солист, — хохочет Джаред, наслаждаясь зрелищем обнаженной, но краснеющей блондинки. — Что-то ты не то разогреваешь тут со мной, «солист»… — бормочет Марго, а его руки снова тянет туда словно какой-то непонятной силой, на гладкую кожу над ее лобком. — Тебе не плохо? Марго довольно раскачивает головой и прикрывает глаза, а кончиками пальцев Джаред опускается вниз, желая потрогать ту упругую бархатную кожу, но вдруг нащупывает… Хм. Интересно. Когда это произошло, что он не заметил? Его губы тянутся в хищной ухмылке: а вот и его месть за «любимую». Марго всегда была там гладкая, как ребенок, но сегодня он ощущает там крошечный, едва заметный треугольник. Наверное, она это специально — пообещала ведь ему услугу за услугу, а Марго обещания всегда выполняет. Джаред подхватывает ее под коленки и несет в душ. Когда в его руке оказывается бритвенный станок, а сам он оказывается перед ней на коленях и отводит ее ногу в сторону, Марго вдруг смущается, пытается поднять его за волосы и бормочет, что стесняется, что в этом нет необходимости, и что она «сама это сделает потом», но Лето лишь хохочет и целует ее в низ живота: он, может, тоже стеснялся и краснел, как в первый раз, когда она ему бороду сбривала, мало ли. Уговор есть уговор: настырным языком Джаред проходится уже по гладко выбритой коже, и сегодня они стали с Марго еще ближе, пусть ее щеки и горели пламенем. Одиночество действительно становится частью тебя, плохой привычкой, но это не его привычка более: она ему больше нахрен не нужна. Он теперь не один. И их даже не двое. Время до обеда они проводят в постели, следуя «указаниям» врача, и, снова наслаждаясь ее несдержанными, звонкими вскриками, отбивающимися эхом от еще пустых, незаставленных мебелью стен, Джаред лишь надеется, что в понятие «без фанатизма» Марго вкладывает тот же смысл, что и доктор. Но надеется зря, и Джаред снова забывается — он не знает, куда улепетали сорок с половиной десятков лет, но и черт с ними. «Бородатый ребенок», шепчет Робби, покусывая его ключицу, и он ей верит. Потому что с ней беспощадный отсчёт остановился, а время не имеет значения. Потому что с ней он действительно ребенок, лет шести, пусть и бородатый.