Немного о Mass Effect

"Эти маленькие кусочки, которые разбиваются при падении - Осколки меня, Слишком острые, чтобы собрать их вместе, Слишком маленькие, чтобы что-то значить, Но достаточно большие, чтобы разрезать меня на части"* Холод. Холод и тьма. Господи, как же я устала. - .. заплатили выкуп в размере десяти тысяч кредитов. Мда уж, продешевили они. Батарианская Гегемония уже принесла свои извинения и обещалась... - Заткнись. Голос - нет, гудящий колокол в пустой голове - резко замолкает. Уже хоть что-то. - Тебе что-нибудь нужно? – снова раздается этот раздражающий звон после нарочито сдержанного вздоха, иглами впиваясь в сознание. - Хочешь есть? Ставлю годовую зарплату Консула на то, что она меня ненавидит. Той лютой ненавистью, что чувствуют родственники к немощным тетушкам-старухам, по которым уже плачет могила, но они почему-то упорно не желают дохнуть. Интересно, она бы меня ударила, если бы могла? - Нет. Убирайся отсюда, - слова глухо падают в пустоту. Даже не до конца понимаю, что говорю: бессмысленный набор букв просто механически вылетает изо рта. О, и как же раньше нравилось хлестать им окружающих… Оскорбленное молчание, мягкое скольжение кожи кресла. - Обед через два часа, - напоследок выдает она с ехидной злостью, процокав каблуками к двери. Странно, что меня ещё пытаются уязвить. Если я грублю, значит, хоть что-то испытываю? Наивность. Только когда раздается чмокающий звук, означающий, что створки съехались вместе, я разжимаю накрахмаленную ткань, за которую все это время неосознанно цепляюсь, ежусь и движением спины опускаю подушку в лежачее положение. Но даже натянутое до подбородка одеяло не спасает от мертвенного холодка, заставляющего бегать мурашки по коже и вставать дыбом волоски на руках. А от тьмы меня уже давно ничто не спасет. Отказали имплантанты, сказали они. Кто-то серьезно мне набрехал, подумалось при воспоминании о словах Катализатора. Ведь, если я оказалась здесь, значит, ретрансляторы работают. Но теперь, если честно, как-то наплевать на то, что было и что будет дальше. Сейчас я одна наедине с пронизывающим холодом и темнотой. Той глухой темнотой, что медленно режет на куски. Я бы рассмеялась, если бы хотела. Вот ведь изуверство, достойное гения изобретательной стервы-судьбы. Больно, никогда ничего не боясь и зная, что стоит приложить усилия, и все свершится, оказаться запертой в ловушке собственного слабого тела и лишенной единственной желанной вещи – смерти. И быть при этом зависимой от другого человека, обычного, который не видел столько ужасов, сколько видела ты, не превозмогал, как ты. И не умирал, как ты. И, все-таки, зря я ей опять нагрубила. Надо было попросить вколоть снотворное… Все равно не получится заснуть, хоть и хочется до скрежетания зубов. Да, все поменялось. Если раньше до жути ненавидела падать в липкую черноту с отвратными кошмарами, то теперь не хочу выныривать оттуда, где есть не только кромешный мрак, а теплый свет и воспоминания. Слабая. Жалкая. Заблудившаяся в сумраке. Я бы ненавидела себя, если бы мне не было все равно. Даже как-то завидно слепым от рождения, тем, кто никогда не видел окружающий мир. Они видят его по-особенному, а мне лишь оставалось, когда был хоть какой-то смысл, пробуждать в памяти образы, что, например, одна из стен палаты полностью покрыта стеклом, через которое льется мягкий свет, и что обслуживающая меня сиделка-медсестра – грудастая девица с мелированными волосами. Смешно. Она уже полгода терпит от экс-героини бессмысленные грубости, а я даже не спросила её имя. Хотя зачем имя тому, кого можно назвать одним-единственным чувством? Она – моя Злость. Голос Злости нарушает блаженную тишину тьмы и ощущение то ли комы, то ли смерти, а цепкая хватка наманикюренных пальцев с острыми коготками принуждает балансировать во тьме, шагать вперед как маленький ребенок. Злость заставляет почувствовать собственную беспомощность, суя поднос с едой едва ли не к подбородку, а ещё раньше - тыкаясь ложкой в рот. А этот назойливый голос-звон… Так и хочется заткнуть его кулаком. О да, это было бы высшей наградой. От этих мыслей душная мгла перед глазами будто озаряется ярко-красными брызгами. Сколько народу я передушила голыми руками в приступах ярости, такой, что кривилась даже Джек? Знаете… Иногда даже получается представить целую картинку. Но только не секунду, потому что в следующую секунду я ежусь от холода в желании закутаться в одеяло, и прекрасный образ былой жизни разлетается на тысячи брызг. И, поверьте, такое существование ничем не лучше смерти. Оно в тысячу раз мучительней, чем какой-нибудь из кругов Ада. Я ведь уже умерла. Ещё тогда, когда решительно и безнадежно рушила все вокруг, продвигаясь к заветной цели - смерти. Мордин, Тейн? Мелочи по сравнению с тем, что случилось с кроганами и кварианцами. И со всеми теми, кто помогал мне и храбро сражался бок о бок. Наивные идиоты. Холод и тьма помогают думать, но не делают мысли радужными. А обо мне забыли. После того, как великая героиня совершила свой подвиг, по всем правилам мироздания ей нужно умереть. Я осталась в живых. Какая неудача. Если бы не эта тьма, Совет обязательно бы засуетился. Что же делать с живым идолом и объектом поклонения миллионов? И как будто не ясно, что мою сволочную натуру терпели только из-за исключительного статуса. Но сейчас я беспомощна, не опасна, и не стоит сомневаться, что, упрятав меня сюда, Совет объявил о смерти бравой капитанши Шепард. Не то, чтобы я хотела море страждущих болванов у края постели… Неожиданно, но сначала заходили какие-то люди. Они не услышали ни слова от оглохшей и ослепленной калеки. Тогда было хуже. Сейчас я смирилась и сломалась – хотя как, хаск подери, можно с этим смириться? – но в тот момент все казалось в миллионы раз ужасней. А ещё Кайден. Единственный из цирка на выезде, названного командой, кто пришел. Дурак или идиот? После ушата грязи и мата, вылитого холодным и безразличным голосом, его сердце, кажется, разбилось во второй раз. Были другие, но их и не вспомнишь. Или просто не хочется этого делать? Я как была злой сукой, так и осталась ей. С одной разницей – если так прикинуть, то я мертва. В очередной раз. А, может, я что-то делала не так? Может, надо было быть героиней? Не ломать ничьи жизни? Быть доброй и справедливой?.. Нет. Нет-нет-нет. Они все это заслужили за то, что подняли меня из могилы. У них не хватило ума спросить – они расплатились. Все до единого. Только вот тьма тихо шепчет что-то ужасное и сумасшедшее – самый большой долг достался мне. .. А какая, к Жнецу, разница. Слишком много вопросов. Простой закрывай глаза и спи, спи, спи. Смотри сны, забывайся в них. Может даже привидится что-нибудь хорошее. И кого я обманываю? Ты будешь гореть, Шепард. Снова и раз за разом. Видеть смерть всех, кто когда-то был рядом с тобой, кого ты убила от злости за отнятую без спроса загробную жизнь. Ты ещё не хочешь перестать дышать? *** Я не сплю, когда Злость приходит снова, просто бессмысленно лежу все это время и, наверно, пустым взглядом пялюсь потолок. А ещё мелко дрожу от холода. Сейчас самое время попросить. Ну же. Сделай это. Это так просто и одновременно унизительно – просить. Ты ведь никогда не просила, верно, Шепард? Ты всегда получала нужное, так или иначе. - К тебе посетитель, - падает в пустоту оглушительный звон с противными визгливыми нотками, прерывая готовый сорваться с губ вопрос. И почему этот голос так ужасен?.. Что?.. Он чем она? Шутка? Я разучилась их понимать, да и сама шутить не умею. Ненужная вещь. От темноты не спасет, от холода не спрячет. Одеяло – другое дело, но только оно что-то тоже ни черта не помогает. .. Да я никогда и не умела раньше смешить других. Слишком грубо и достаточно жестоко, чтобы хоть кого-нибудь заставить улыбнуться. Разве что только Заида да Рекса с Грантом. Зачем-то пытаюсь натянуть на лицо резиновую маску улыбки, вместо того чтобы выплюнуть что-нибудь грубое, но губы, кажется, вытягиваются в какой-то жалкий оскал-гримасу. И вдруг я отчетливо слышу топот. Ужасный, оглушающий звук, от него голова будто раскалывается на две половинки, обе вопящие и корчащиеся в конвульсиях. Топ-топ-топ, топ-топ-топ… Знаете, все-таки из зол всегда есть меньшее. Возмущенные окрики медсестер тонут в этом поглощающем топоте, в тяжелом дыхании и хриплом грубом голосе. Неужели знакомом? - Шепард! – створки двери разъезжаются как-то особенно визгливо и жалобно, и этот адский звук барабанами ударяет в уши, а дыхание… Боже, будто кто-то дышит внутри черепушки. Я уже знаю, кто это. Жалкая рвань из воспоминаний крутится рядом с тьмой, но и этого достаточно. Серебряный гребень, голубые глаза, феноменальная жестокость, аппетит и преданность мне. Злость что-то бормочет и цокает прочь, а голос между тем продолжает, раздирая мои уши наждачкой: - Если б я знал, что ты здесь, сразу бы при… - Грант, сядь! – издаю хриплый шепот. Я хочу рявкнуть, грозно и зло, как умела когда-то, но почему-то не делаю этого. Кажется потому, что все равно не имеет смысла. – И не ори так. Он переступает с ноги на ногу, от чего в голове взвывают два резких удара барабана, и усаживается в кресло, видать, то самое, где всегда сидит она. Слышно, как жалобно натягивается и скрипит кожа. - Ну что, как ты здесь, Шепард? Безразлично молчу. Я не хочу топтаться по пеплу. Особенно, когда он уже прибит дождем к израненной земле. Или это ты сейчас топчешься по мне, пеплу, своими огромными лапами, Грант? Тогда ты заслуживаешь, чтобы на тебя наорали. Ты заслуживаешь смерти. Как и я. - А чегой-то ты все в стену смотришь? Удар под дых, ожидаемый и наивный. Можно сказать что-то резкое и язвительное, но нет желания. - Я ослепла, Грант. Он задумывается на несколько секунд. Надо же, ничуть не изменился: все так же туго соображает. - Как это, совсем ослепла? "Идиот", – сказала бы я, если бы не была мертва, поэтому просто ещё сильнее кутаюсь в оделяло. Мертвенный холод подползает почти вплотную, и руки начинают мелко подрагивать. - То есть, эти доктора ничего не могут сделать? - Иначе бы я давно уже встала и врезала кулаком тебе по роже, - отвечаю будничным тоном. Да, именно так и сделала бы. Он издает хриплый низкий смешок, который пулей впивается в висок и неторопливо ввинчивается в мозг. А потом кроган долго-долго молчит, наверно потому, что я мысленно молю об этом у злодейки-судьбы, которая после высокомерной усмешки решает исполнить желание. - Так вот почему тебя сюда упекли... Э-э-э, ну, ладно.... Знаешь, я, наверное, пойду, дел вроде как много. Я загляну как-нибудь ещё, хорошо? - Вали. Быстро. Нагляделся, наверное. Может даже испугался, судя по сбитому с толку голосу. Неужели не хочет верить, что слепая сломленная женщина и есть его непобедимый боевой мастер с железной выдержкой? Иначе точно бы кинулся приводить в чувства. Я знаю - Грант больше не придет, предпочтя забыть о том, что видел. Как и Гаррус - вот кто ещё приходил, надо же, - как и Кайден. Да и не очень хочется, чтобы он помнил. Я никогда не позволяла никому видеть свою слабость, а сейчас не имею никакой возможности или желания скрыть её. И снова история повторяется – только закрываются двери, как сразу же опускаю подушку и пытаюсь закрыть глаза. Приходится поджимать окоченевшие пальцы ног в тонких носках, чтобы хоть как-нибудь их согреть. Липкая тьма противно шлепает беззубым ртом прямо передо мной, пытаясь то ли испугать, то ли сделать больно. Последнее у неё получается неожиданно хорошо: я вдруг осознаю, что совершила нечто неправильное. Нет, не сейчас, а когда-то. Давно или недавно, не имеет значения. И вдруг перед глазами, как наяву, возникает невозможная ни в какой из вселенных сцена: мягкий голос Кайдена над ухом, мои холодные руки – в ладонях, чужих и горячих, от которых пряно пахнет кофе и корицей. Мертвецы не сходят с ума, но я, кажется, отдельный случай. "Ты уверена, что сможешь?" – и я неспешно поднимаюсь, как за последнюю надежду вцепляясь в эти невозможно горячие руки. Неловко шагаю вперед с опасением, что под ногою не окажется пола. Ходьба во тьме сродни хождению по канату, с одной разницей, что канат ты, все-таки, видишь. Шаг, шаг, ещё шаг… Оступаюсь и падаю в бездну, но чье-то тело прижимается рядом, а талию бережно обхватывают, чтобы направить и поддержать. Мне должно быть страшно, но это не так. Потому что больше не холодно, а тьма кажется светлой и какой-то серой. Будто смотришь сквозь закрытые глаза на солнце, которые янтарем просвечивает сквозь веки. Какая же я дура. Идиотка. Тупица. "Вот так", – шелестит любящий шепот над ухом. Откуда я могу знать этот тон, если никто никогда не говорил мне так? – "Сюда… и ещё шаг – сюда. Ты умница, знаешь об этом? И все у нас будет хорошо". Вижу его улыбку, представляю её так же хорошо, как если бы могла видеть по-настоящему. Будто наяву вижу светящиеся от счастья – слез? – глаза и чувствую, как щеку сначала согревает теплое дыхание, а после и осторожное касание губ. И это все могло бы быть? Со мной? По-настоящему?.. Цоканье каблуков и шуршание дверей. Звон открываемой ампулы. В руку вцепляются холодные холёные пальчики, и стадо мурашек пробегает по коже, когда её холодит металл иголки. - Ладно, спи уже, героиня. Нечего себя зря мучить. Что-то поздновато она со снотворным... И уже перед тем, как снова вернуться в сон, к собственным миражам - к Кайдену, - слышу тихое и усталое бормотание в сторону: - Жалкая, злобная сука… Не сдохла, так сломалась. Только за одно это можно ненавидеть… А ведь она права. Отчасти. Но сейчас рядом лишь Кайден и его неразборчивый шепот на ухо, от которого щекотно и хочется рассмеяться. Да, он придуманный, да, навеянный собственным поехавшим разумом, но теплый. И я предпочла бы вовсе не просыпаться. Почему? Ведь тогда станет понятно, что реальна лишь гребаная тьма. А потом придет холод, проникающий в самые легкие. *Evanescence – Breathe no more