Ну и что же тут криминального?

      Как Плисецкий и предсказывал, Виктор ушел из квартиры в скором времени. Цели оставаться там у него просто не было и быть не могло. Своего он не добился, Юра сбежал от него, даже не став слушать разборки Никифорова и Алтына. Волнение его, конечно, можно было проследить, но Юру сейчас это мало волновало. Слова Алтына, которые он сказал пять минут назад, волновали фигуриста намного больше.       Правда, уже зайдя в квартиру, казаху не удалось завалить парня, как он обещал. Каждый раз их прерывал телефон Плисецкого, который то звонил, то вибрировал после того, как они единогласно приняли решение выключить звук.       — Кто такой настырный и звонит тебе сотый раз за этот вечер? — казалось, Отабека это даже начало раздражать.       — Виктор! Гребанный мудак! Я бы вые…       — Не выражайся так некультурно.       — И что же ты сделаешь, если я продолжу? Намажешь на губы красный перец, чтобы мне их жгло? — усмехнулся Плисецкий, отворачиваясь от казаха. И зря отвернулся, очень зря. В этот момент Алтын прошелся своим цепким взглядом по всему телу юного фигуриста, запоминая все в мельчайших подробностях. В дальнейшем ему это точно понадобится.       — Чего ты завис? — Юра уловил источник сего пристального внимания, и, ничуть не удивившись такому, ехидно спросил: — Так нравлюсь?       — Ты хоть на секунду мог в этом сомневаться?       — Горький опыт показал, что после слов «ты можешь во мне сомневаться?» или «никогда не сомневайся во мне и моих чувствах», меня обычно кидают.       — Те, кто так делают, даже не представляют, что они потеряют.       — Мы закончили на этом обсуждение, — Плисецкий тут же отвернулся, резко меняясь в лице. Алтын, понимая, что так смутило русского, подошел ближе и продолжил:       — Я уверен, что они не видели дальше своего носа, потому так легко смогли уйти. Но я-то вижу, какой ты.       — Правда? И какой же я? — тихий ответ, совсем не под стать русскому фигуристу. Однако это на самом деле был он. Просто он не знал, куда сейчас деть это так громко и предательски стучащее сердце, которое, казалось, выдавало его с потрохами. Дышать становилось труднее с каждым выдохом. В памяти всплывал поцелуй, который был недавно на улице. Хотелось большего. Именно так, как это расписал Бека, держа Юру на руках, — завалить и просто отдаться животной страсти, которая жила в каждом человеке, и активизировалась лишь при взгляде на того, кто заставляет каждую жилу трепетать, а сердце биться в груди сильнее, чем бьют в барабан. Лишь только тот, кто пробуждал эту нереальную жажду в Плисецком, тот получал в свои руки эту ледяную королеву.       — Ты словно с другого мира. Такой хрупкий, но такой дерзкий и острый на язык, что порой не понимаешь, как с такой ангельской внешностью может быть такой характер. Помнишь, я говорил тебе, что у тебя глаза солдата. Даже нет, скорее война. И этот взгляд до сих пор остался при тебе. При помощи него ты можешь покорить любого, Юрий Плисецкий, как ты сделал это со мной.       — Бека…       — Не перебивай. Дослушай меня, — в комнате повисла неловкая пауза после сказанного. Юра замолчал, ожидая продолжения, но казах не произносил ни звука. То ли ждал подходящего момента, что вот-вот наступит, то ли он подбирал нужные слова, которые вертелись в голове безумным вихрем, заставляя осознавать, как безумно он влюблен в Плисецкого.       — Юрий. Нет, даже Юра. Я знаю, что тебе трудно будет поверить еще раз после того, что было с тобой, — Алтын взял парня за руку и поднёс её к губам. — Но, может ты хочешь попробовать еще раз?       — Хочу.       Короткий лаконичный ответ, который срывает тормоза обоим. Нежность, что была только что, пропала в мгновение ока. Проснулось именно то существо, которое подталкивает на безрассудные действия.       Целовались они безрассудно, наконец-то перестав обращать внимание на бесящий телефон, на котором, не переставая, высвечивалось имя Никифорова, пытающегося дозвониться до своего котенка, чтобы обсудить его решение уже далеко не на трезвую голову. Но сейчас Юру меньше всего волновал его бывший тренер и кумир. Он начал забывать и о том, что был когда-то кем-то брошен, что кто-то оставлял его, причиняя невыносимую боль. Сейчас он лишь чувствовал тепло чужого тела, которое грело его всего, как солнце. Сам Отабек был как будто с солнца. Даже не теплый, а горячий. Горячий настолько, что, казалось, фигурист мог обжечься или растаять, как истинная снежная королева. Но он лишь согревался, оттаивал, разбивая в себе те ледяные стены, которые мешали ему спокойно жить.       Каждое прикосновение губ заставляло их обоих думать о том, что будет дальше. Поцелуев никому не хватит и в половину, обязательно нужно больше, сильнее. И Алтын мог это дать. А Юрий понимал, что именно сейчас он добровольно готов отдаться, понимая, что человек с ним абсолютно искренен, и фигурист с ним мог быть открытым, не стесняясь своих желаний.       — Бека. Я хочу еще, — только и смог что прошептать Плисецкий. Но и этих слов было достаточно, чтобы из вертикального состояния он мгновенно переместился в горизонтальное, придавливаемый весом тела казаха.       — Ты точно не будешь об этом жалеть? У тебя еще есть шанс остановить меня и передумать.       — Я не хочу отказываться.       — Пойми, что если я зайду слишком далеко, то не смогу контролировать себя.       — Хватит нести этот сопливый бред из женских романов! Просто сделай это! — Юра, чтобы показать серьезность своих намерений, даже рыкнул на партнера, чем неимоверно его рассмешил. — Чего тебя так развеселило, идиот?       — Твой грозный рык тигра. Он был превосходен.       — Ну конечно, ведь тигры самые грациозные на всем белом свете. Самые сильные, самые смелые и выносливые.       На минуту Отабеку даже стало стыдно за то, что он собирается сделать. Ведь перед ним еще сидит чистой воды ребенок. Взрослый человек никогда бы не стал рассуждать о том, насколько тигры потрясные, когда сверху его прижимает преисполненный желанием партнер. А вот Плисецкий рассуждал. Да еще и так вдохновенно, что Алтын еле-еле сдерживал смех, чтобы не расстроить мальчика еще больше. А эти слова о том, что они уже спали. К чему они тогда были сказаны, если теперь Алтын даже боится зайти далеко? Он боится сделать больно, понимая, что ранить Плисецкого сильнее, значит довести его уже до состояния неконтролируемой агрессии и закрытости от мира и людей на всю жизнь.       — Тогда приготовься, мой солдат. Хоть я и буду нежен с тобой, но пощады ты не дождешься.       — Как скажете, офицер.       —И еще, — Отабек провел пальцем по щеке блондина, — не отводи от меня свой взгляд, когда я это буду делать.       Такие слова поставили в тупик русского фигуриста, но раз уж он был готов сделать это и быть ведомым этим человеком, значит, надо выполнять все его просьбы и указания, которые только он может дать. Ему юноша верил. Безукоризненно.

***

      Ни один из них уже и не мог точно сказать, когда они перешли от активных ласк к побочным, подготавливая себя и распаляя внутри пожар еще больше. Нежная кожа Плисецкого, казалось, могла свести с ума любого, кто прикасался к ней хотя бы раз там, где дотрагивался Алтын. Округлые плечи, которые еще до конца не сформировались, как у мужчины, выпирающие ключицы из-за нездоровой худобы фигуриста, впалый живот и по-женски узкие бедра заставляли думать, что под казахом сейчас не его давняя любовь, а плохо сформировавшаяся девочка-подросток, которая стеснялась своего тела, а потому прятала в мужской одежде. Но нет. Это Юра, который сейчас вспыхивал и краснел от каждого мимолетного прикосновения или ласки, что уже говорить о намеренных.       «Как же повезло тому, кто сделал это первым с ним. Тогда он, наверное, краснел еще сильнее, чем сейчас», — думал темноволосый, выцеловывая каждый сантиметр чувствительной кожи Юры на животе.       — Кто же знал, что ты чувственный такой не только на льду.       — Заткнись, Бека. Сейчас не тот момент, когда стоит говорить такое.       — О, правда? — Алтын оторвался на секунду от русского, снова нависая над ним сверху и любуясь тем, что он с ним сделал. Колючий и вредный Плисецкий на самом деле был чувственным и открытым, реагируя на любую мелочь. Однако, даже в таком, весьма нерасполагающим на колкости положении, он умудрялся брать инициативу в свои руки, периодически выбрасывая порцию сарказма или легкой иронии.       — Бека, сядь на кровать и закрой глаза, — сказал фигурист, присаживаясь на колени.       — Да неужели это то самое? Ты меня удивляешь, солдат.       — Ну что вы, офицер. Это малая часть того, что я могу, — самодовольно ухмыльнулся Юра, проводя своими ледяными ладонями по ногам партнера.       Услышав ответный вздох, подразумевающий разрешение на дальнейшие действия, Плисецкий начал стягивать одежду, как назло задевая ногтями нежную кожу внутри бедра, которая остро реагирует в принципе на любые прикосновения, что уж там говорить о возбужденном состоянии человека, когда все тело отзывается на ласки с двойной силой.       Когда Юра, стянув ненужные элементы гардероба, явно мешавшие продвижению дела, несильно сжал член Отабека, мир для последнего взорвался именно на этом моменте. Русский совершенно не стеснялся того, чего делал. Он водил рукой, с каждым разом ускоряясь, а потом постепенно снижал скорость движения. В голове темноволосого стучало с такой силой, будто кто-то устроил концерт прямо там, в черепной коробке. Однако когда Плисецкий провел языком по головке, будто пробуя на вкус, для Отабека время остановилось навсегда. Как русская фея могла делать это так беззаботно, ни капельки не смущаясь сейчас, если только две минуты назад он стыдливо сводил вместе колени, не желая показывать свое тело мужчине? Нереально было понять, что у этого парня творилось в голове, но вот то, что он творил своим ртом, понять было невероятно просто и трудно в одно и тоже время. Он то брал в рот, глотая лишь наполовину и помогая себе руками, будто боялся не справиться, а то брал в рот полностью, позволяя члену войти до конца. Расслаблял горло, пошло причмокивал, когда член выходил изо рта, а затем раскрывал свои припухшие губы, и продолжал снова, увлекаясь процессом. Без прикуса, как нужно.       — Юра, помнишь, о чем я тебя просил?       — О чем? — спросил Плисецкий, отрываясь от своего занятия, начиная снова двигать по члену рукой, изредка целуя головку.       — Я хочу видеть твои глаза. Смотри на меня, — хрипло и грубо сказал казах. Даже не сказал, а приказал, чего в нормальной ситуации он себе никогда бы не позволил. Но на данный момент обстановка располагала, да и как можно было еще говорить, когда тут вытворяют такое ртом, чего порой и самые опытные проститутки не умеют. И при всем при этом стекающая слюна, которую Плисецкий периодически вытирал большим пальцем, растрепанные волосы, покрасневшие губы и тяжелое дыхание парня не создавали впечатления какой-то пошлости и разврата. Юра все так же смотрелся невинно, несмотря на все его действия.       — Раз мой офицер попросил смотреть на него, я должен выполнить это, верно? — тихо сказал он, проводя последний раз рукой по члену, снова сменяя его на свой рот. Но на этот раз он поднял свой взор наверх, рассматривая каждую деталь лица любимого.       — Ты невыносим, Плисецкий. Как ты можешь быть таким непорочным и развратным одновременно?       Ответа на свой вопрос казах не услышал. Однако взгляд зеленых глаз, что ехидно смотрел прямо ему в глаза, рассказывал темноволосому о том, что он еще много чего не знает о Юре. Хотя, разве это могло волновать сейчас? Бека забылся, запуская пальцы в мягкие волосы юноши, абстрагируясь от мира и вселенной. Сейчас для него существовал только Плисецкий, творящий невесть что. И это жутко нравилось.