Зимняя прогулка

Снег легко танцевал в воздухе, когда уже взошедшее солнце пыталось проникнуть в комнату поместья Онегина. Увы, лёгкие полупрозрачные белые занавески покрывались более плотными синими. Но солнцу не нужно было проникать внутрь, чтобы гость этого дома с неохотой раскрыл глаза и, в полудрёме оглядев комнату, вспомнил, где он и почему он там. Молодой помещик, друг Онегина, Владимир Ленский смотрел на занавешенные окна, после перевёл взгляд на табурет для ног, стоявший справа от кровати. Беленький табурет, сверху полностью покрытый тканью, а ножки созданы были из светлого дуба. На нём лежала одежда и записка. Ровный аккуратный почерк, ни лишней черты или завитушки, ни большой резкости не было в этом почерке. Он был будто слишком обычен, но ни у кого более нельзя было такого увидеть. « Дорогой друг, ваша одежда вся промокла вчера вечером, поэтому я распорядился, чтобы её постирали и высушили. Пока вы можете надеть мою, заранее прошу прощения, но из-за моего превосходства в росте рукава могут немного свисать. Если вы проснётесь раньше меня, то можете гулять по поместью, я не буду против. Позже — я встречу вас, и мы с вами позавтракаем. Надеюсь, что вы здоровы и выспались. С уважением, monsieur Онегин.» Одежда действительно была великовата для него, но, посмотрев в зеркало, Владимир был доволен: лёгкая рубашка с широкими манжетами и двумя верхними расстёгнутыми пуговицами, узкие чёрные штаны, обхватывающие талию, но покрывающие у Ленского пятки, и сапоги с острыми носками. Внезапно поэту стало весело, а в душе заклокотала игривость, и он распахнул шторы, сожмурив глаза и рассматривая вид, открывшийся перед ним: за деревьями впереди виднелись дома других помещиков, совсем справа можно было увидеть деревню, управляемую Онегиным. Открыв окно и втянув морозного воздуха, мягко защекотавшего изнутри его грудь, Ленский подставил лицо улице, легко улыбаясь приятным ощущениям. Минуты через две он было решил пойти погулять по поместью, закрыл окно, но тут в его комнату постучали: достаточно тихо, чтобы от стука не проснулся спящий, но услышал проснувшийся. Ленский повернулся к двери и, отозвавшись, начал к ней подходить. Онегин зашёл в комнату и легонько кивнул головой. -Я вижу, ты уже проснулся. Как ты себя чувствуешь? — осведомился тот после молчания в пару секунд. -Доброе утро, mon ami. Спасибо, я выспался и чувствую себя прекрасно. Это очень удобная кровать. А ты давно проснулся? — продолжая улыбаться и завидев друга, поэт чуть ли не выпевал слова. -Около получаса назад. Сейчас пол-одиннадцатого. В одиннадцать будет завтрак. Умойся и спускайся вниз. Я буду ждать, — в ответ на «сияющее» лицо друга Онегин улыбнулся краешком рта и вышел из спальни. * * * На первый этаж спускался уже другой человек: чёрные кудри были расчёсаны и аккуратно уложены на плечи, глаза блистали мыслью, а разум готов был складывать поэмы о красоте зимнего утра, хотя последнее было с самого пробуждения. Столовая Онегина была просторной, освещённой с двух сторон — по два-три широких арочных окна, прибавляющие комнате ещё большего пространства. У оставшихся двух стен стояли узкие комоды, на которых тут и там лежали мелкие сувениры и занятные вещицы — начиная от широких колец с драгоценными камнями — зачастую рубинами — и заканчивая статуэткой орла. На стенах, оклеенных хотя и узорчатыми, но тёмно-коричневыми обоями, висели картины различных, в основном неизвестных Ленскому, художников. Обеденный стол был не слишком длинный, с извилистыми краями и, в итоге, сглаженными углами. Само его дерево было тёмным, но покрытое белой скатертью становилось нежнее для глаза. На самом столе был небольшой, но разнообразный и аппетитный завтрак — Онегин не любил засиживаться за едой, завтракал скромно, но со вкусом. Сегодня добавил ещё пару блюд, чтобы не ударить в грязь лицом перед гостем. По середине стола стоял маленький чайник стиля ампир, в сервизе с которым были и белые чашки с золотой каёмкой, и такого же цвета блюдца, и чайные ложки с расписной рукояткой, и сахарница — словом, почти вся посуда, стоявшая на столе. Онегин уже сидел на одном из стульев, но покорно ожидал друга, занимая своё время чтением — больше чтобы убить скуку, а не из интереса к читаемому, — и иногда посматривая вокруг себя из-за книги. Когда вышел Ленский, Евгений отложил книгу, улыбнулся тому и, предложив сесть, налил им обоим чай в чашки. Завтрак проходил тихо: позвякивала посуда, иногда друзья переговаривались на какую-либо тему, но разговор дальше не шёл. Например, Владимир узнавал, довёл ли Андрей его Ориона до конюшни, получив на это кивок головой и краткий ответ, что конь вычищен, накормлен и напоен, а нога не сломана, и, скорее всего, сегодня же Орион сможет скакать как и прежде. После ещё 3-4 коротких, непродолжительных тем, получаса приёма пищи, когда Онегин долил в чашки последние капли чая, Евгений заговорил: -Владимир, не мог бы ты ответить на мой вопрос? -Для тебя — всё, что хочешь, — глотнув чая, спокойно сказал Ленский, взглянув в глаза другу и продолжив блуждать взором по всей комнате. -Вчера, когда ты уже уснул, я отнёс тебя в комнату, — Онегин опёрся на спинку стула и подобрал самое для него удобное положение для полного осмотра Владимира, — И во сне ты бормотал что-то неясное. Любопытство, сам понимаешь, вещь, не терпящая игнорирования, а потому я заинтересовался. Мне пришлось подойти к тебе ещё ближе и прислушаться, — Евгений наклонил голову сначала влево, а потом, лениво, вправо, приглядываясь к другу, пытаясь заметить изменения, которых не было, просто потому что Ленский не помнил этого. -Я и не знал, что у меня беспокойные сны. Хотя, возможно, — Ленский поставил чашку на блюдце и посмотрел поверх Онегина, то ли силясь вспомнить сон, то ли формулируя предложение— возможно, это связано с тем, что со мной вчера случилось. Я очень тебе благодарен, Евгений, что ты отнёсся ко мне с заботой, — Владимир перевёл взгляд на Онегина и благодарственно улыбнулся, слегка кивнув головой. — Да-к что я всё-таки говорил? — он вновь принялся за чай.  — Я до этого вечера и думать не мог, что у тебя есть от меня секреты, — он наклонился ближе к столу, вглядываясь в Ленского, — То есть я уверен, что у каждого должны быть свои маленькие тайны, но скрывать такую важную. От друга, — Евгений сощурил глаза и нахмурил брови.— Я оскорблён вашим недоверием. Под внимательным взором Онегина Ленский начинал нервничать. Несмотря на то, что он так и не мог вспомнить свой сон, он уже предполагал, что именно мог тогда сказать, чтобы получить такой укор со стороны друга. А предположение было только одно, и ему не хотелось верить. Ленский поставил обратно свою чашку, пытаясь не выдавать дрожащей рукой своё волнение, сглотнул и, выдохнув, попытался улыбнуться, но получилось несколько нервозно: -Право, я не хотел тебя обидеть, просто, наверное, мы не говорили об этой теме. Да-к что же, — запнулся, — что же я всё-таки тогда сказал? -Я тогда подумал, что вы за друга меня не считаете, что скрываете такое. -Что именно? -Очень важную вещь. -Какую? -А у вас таких секретов от меня много? -Онегин! Прошу, не томите! -Ладно. Вы сказали что-то вроде: «Я люблю вас… Я люблю вас, О…». А вот что это за «О…» я не смог услышать, вы так тихо это лепетали. В комнате повисла тишина. Онегин выпрямился, но продолжал рассматривать лицо друга, пытаясь запомнить всю картину. Подавляя хохот злорадства внутри, Евгений наслаждался полученным эффектом, всё ещё притворяясь оскорблённым другом, и выжидал дальнейших действий собеседника. Собеседник же, по виду, к действиям был не готов: Ленский был бледен, как мертвец, его бросало то в жар, то в холод. По всему телу бегали мурашки, в груди внезапно потяжелело, а в животе будто опустело. Казалось, он забыл как дышать, а разум повторял одну и ту же мысль из раза в раз: «Он понял. Всё кончено.» В застывшем юноше лишь одно место продолжало жить: это глаза. Сначала взгляд опустел, после зажёгся стыдом, а в конце — молил о пощаде. Завидев это, Онегин смягчился и решил сам нарушить молчание, полагая, что его голос вернёт Ленского «на землю»: -Я долго перебирал в голове имена, думая, кто же это мог быть. Но находил лишь своих знакомых, — Онегин оторвал взгляд от Ленского, бегло посмотрев в окна за ним, после чего перевёл взгляд вправо и начал перечислять: Ов. Од. Оз. Ок. Ол. Он. — перевёл один только взгляд на друга. -Ольга! — в сердцах воскликнул Ленский так, будто спасся только что от неминуемой смерти. Его лицо просияло, а голос был переполнен надеждой. -Ольга? Кто это? — провал. Онегин надеялся ещё помучить друга, пускай тот уже внутренне изнывал от стыда. Зачем он подал ему идею? -Ольга Ларина. Оля, Оленька, Олечка, — как в бреду Ленский восславлял свою спасительницу. — Соседка моя. И твоя тоже, кстати, да ты ни к кому не ездишь. -Вот как. А отчего же ты от меня это скрывал? — Евгений клял себя за ошибку, напряжение спало, но он упорно хотел поставить Ленского в неловкое положение вновь. -Да как же. Возможно, это просто предубеждение, но я подумал, ты, будучи так сказать «Nihilist», будешь против, чтобы слушать мои, как ты их называешь «любовные бредни», — усилия Онегина были бесполезны. В Ленском будто проснулась муза, имевшая в арсенале ответ на любой вопрос. — Я вовсе не хотел скрывать, просто не знал, как тебе об этом поведать. Да и ты, возможно, замечал, как часто я бываю их гостем. -Что же ты, Владимир. Мне интересны все твои новости, — без интереса вежливо говорил Онегин, смирившись с неудачей и вновь принявшись за чай. У самого в горле тоже пересохло. — И давно ты в неё влюблён? -Да чуть ли не как приехал. Ты её не знаешь, но я уверен, она тебе понравится. Я познакомлю вас как-нибудь. Они очаровательная семья. -Хорошо, хорошо, — со вздохом отвечал Онегин, смотря в свою чашку. * * * Ленский пробыл у Онегина до вечера: они очень много разговаривали, задевая самые разные темы, но утреннюю обходили стороной. Часов в восемь вечера Владимир, переодевшись, однако одолжив у Онегина одно из его пальто, собирался уходить. -Одна просьба, Владимир, — на пороге остановил его Онегин. -Д…Д-да, что бы ты хотел? — поэт хотел было сказать: «Для тебя что угодно». -Не мог бы ты дать мне дневник с твоими стихами, — Онегин потянул руку. -Ты начал интересоваться поэзией? -Я начал интересоваться тобой, — улыбнулся молодой повеса. -Вот как, — неясно, помигав несколько раз глазами, улыбнулся он в ответ, — У меня нет его с собой, но завтра я тебе принесу, договорились? — Ленский пожал протянутую руку друга. Проводив Ленского из поместья, Онегин поднялся в свой кабинет, сел за стол. И засмеялся. Хохоча, Евгений вытирал выступающие слёзы и прикрывал рот рукой, чтобы слуги не развели слух о сумасшествии своего помещика. Он знал, что Ленский всегда носит с собой стихи, скорее всего в сумке.