Зимняя прогулка

В течение трёх дней морозы осадили всю деревню. Неожиданно метель рванулась вдоль дорог, ударяя попадавшихся на её пути злобной ледяной плетью. Узоры на окнах стали толще и начали покрывать почти целое окно, хотя в некоторых домах те тянулись к потолку чуть ли не с самого пола. Надо ли говорить, что вся аристократия, испугавшись угроз зимы, проводила дни у камина и сидела там до самого заката, который, впрочем, наступал довольно быстро. Хотя и после него были те, кто оставались на месте, погрузившись в думу или оканчивая свои дела. Так было и с Онегиным — вовсе не всегда, только в этот вечер — сидя на диване под мягким бордовым пледом и заскучав днём, он неожиданно для себя уснул, открыв глаза только ближе к вечеру. Все эти три дня он также был в заточении: дороги не успевали убирать, да и он сам не очень хотел заморозить себя, поэтому на встречи с его юным другом, Ленским, нельзя было даже надеяться, отчего, впрочем, мысли его всё чаще и чаще возвращались к их беседам: это нет-нет да какая-то замена разговорам. И, хотя заморозки начались довольно скоро после их последней прогулки на лошадях, Онегин всё же успел взять тетрадь для стихов Ленского. На протяжении четырёх или пяти дней Владимир придумывал разные отговорки, начиная от того, что Ольга взяла их почитать, заканчивая обычным виноватым «забыл». Юноша всё надеялся, что вот ещё один день и после Евгений забудет наконец об этой затее. Но Онегин не забыл. На пятый день, раздражившись от Ленского, который, отведя взгляд в сторону и виновато улыбнувшись, брякнул что-то вроде: «Кажется, я забыл её дома, прости», Евгений внезапно и с энтузиазмом сказал : -А почему бы нам сейчас же не заехать к тебе в поместье? — Тут же он сам поддержал эту идею и, не дослушав слабые возражения Ленского, повернул своего белого коня в сторону усадьбы друга. Уверенность его в этой идее всё более и более укреплялась, по мере того, как он приближался к дому. Ленский мчался следом. Прискакав к поместью, они сошли с лошадей. Снаружи оно было таким же, как у всех: архитектура не менялась ещё со времён Петра I Великого, однако недавно всё обстраивалось вновь и выглядело новым: начиная от синей черепицы крыши и заканчивая отбеленными ступеньками, по которым, казалось, Ленский и вовсе не ходит, но запрыгивает сразу на веранду. «Впрочем, вполне вероятно», — подумалось тогда Евгению. Что показалось Онегину совсем необыкновенным для своего друга, так это то, что дом его похож на все остальные: Ленскому не нравились все эти классические и строгие здания и обстановки. По душе ему очень были обстановки тёплые, домашние — кто знает, быть может это именно от того, что строгость ему надоела ещё в Германии. В любом случае, почему-то в доме Онегина он находил ту самую «домашнюю» атмосферу, от этого Ленский всегда желал, чтобы встречи проводились именно там. А вот зайдя внутрь дома, Онегин был готов вернуть свои мысли обратно: всё в доме было индивидуально подобрано под Ленского, который, насытившись довольно педантичностью немцев, собирал самые различные нужные и ненужные безделушки, сувениры и кучу различных диковинок: на одной из полок стоит по восемь, а то и по десять, серебряных и золотых табакерок, хотя Владимир очень и очень редко курил и больше так, за компанию, нежели для личного удовольствия, различные чайные сервизы, уже запылённые и не использующиеся никак хозяином, деревянные слоны, стоящие друг за другом, хрустальные бокалы, забитые одеждой шкафы. Единственное место, которое использовалось чуть ли не ежедневно был книжный шкаф, точнее книжные шкафы: они были и в столовой, и в гостиной, и в спальне, и в кабинете. И все они использовались, все частенько открывались — и чуть ли не в каждой из этих книг было не по одной закладке — то мысль интересная попадалась, и была подчёркнута и заложена, то попадались интересные факты, то виднелась главная мысль автора — всё замечалось и подмечалось чутким умом поэта. Заведя внутрь Онегина, Ленский хотел было посадить его в гостиной, но тот увязался за поэтом и чуть ли не обгонял его теперь, поднимаясь в кабинет. Войдя туда и завидев раскрытую тетрадь, Ленский заслонил её спиной, надеясь, что его друг не заметил, и попросил Онегина, всё же увидевшего, но не подавшего вида, подождать за дверью. «Да что же это такое? — притворяясь, обиженно воскликнул Онегин. — Почему запрещаешь ты мне находиться здесь? Ты что, меня за друга уже более не считаешь, что, стесняешься своего кабинета? Тогда стоит просто сказать об этом, я пресеку всякие сношения с тобой.» Ленский тогда, не ожидая такой реакции, сконфузился и быстро заморгал глазами, силясь сказать что-то правильное, что-то уместное. «Что ж, — протянул Онегин, — Я выйду, а вы заканчивайте столько, сколько вам угодно.» Сделав акцент на «Вы и Вам» в своей речи, Онегин вышел за дверь, тихо прикрыв ту. «Кажется, я переигрывал», — пронеслось у него тогда в голове. Да, действительно, слишком уж театрально он высказал всё это, слишком много добавил эмоций, не совместных с его характером, а потому он волновался, раскусил ли его Ленский. И пускай на такие мысли ему думалось всегда: «Как бы не так. Он же такой простой.», однако тень волнений трогала его. Стоя за дверью, он прислонился к ней ухом, силясь услышать Ленского. Тот постоял, как вкопанный, но, очнувшись, побежал к двери и, распахнув её и заметив перед собой неушедшего Онегина, начал скороговоркой: «Евгений, друг мой, прости моё недоверие. Это более даже не недоверие, а просто так… стеснительно мне, в кабинете есть и плохие мои стихи. Я вовсе, вовсе не хотел тебя обидеть, клянусь. Прости меня, прости, — с этими словами он обхватил ладонь Онегина. — Право, я не знаю, как просить твоего прощения за такой недружеский поступок. — Заглянув после этой речи в небесного цвета глаза Онегина, он остолбенел. После Ленский хотел сказать о чём-то ещё, оттого губы его то приоткрывались, то сжимались в узкую линию. „Чудак! И простой, как стул“, — с холодностью подумал Онегин и чуть ли не усмехнулся, завидев какими влюблёнными глазами смотрел на него, прямо в глаза, Ленский. — „И как я раньше-то не додумался сам. Это ведь так очевидно.“ -Ничего-ничего, я сам тоже, так сказать, вспылил, — мягко, с заботою, улыбнулся Онегин, — я подожду здесь, за дверью, пока ты… не позволишь мне войти, — подумав немного и вложив в свою улыбку ещё больше нежности, добавил, — Владимир. Онегин умел очаровывать людей. Даже когда он не желал этого, как только он замечал, что какая-то премиленькая особа частенько глядит в его сторону, Евгений ставил себе цель — добиться её любви. Эти игры ему были приятны: они всё-таки очень нежили его самолюбие, особенно тем, что Евгений мог предугадать каждый будущий поступок, слово, даже мысль и движение. И хотя такая забава ему уже наскучила, но с виноватым перед ним человеком он обращался очень мягко и нежно, чтобы этот человек почувствовал себя ещё более виноватым. Сейчас, когда Ленский зашёл в свой кабинет, улыбка мгновенно сошла с губ Онегина, и тот погрузился в размышления: „И зачем я это делаю? Он ведь не обычная кокетка с бала, пустая и слащавая. Он молодой человек, ещё надеющийся на любовь, ещё мечтающий о ней. И пускай я понимаю, что всё это пройдёт со временем, он сорвёт эту пелену с глаз, но я не хочу срывать её сам, это было бы слишком жестоко. Однако я не могу его любить.“ Онегин пробовал на вкус последнюю мысль. Она была какой-то горькой и будто неправильной. Что-то запрещало ему любить этого милого, светлого мальчишку, полного энтузиазма и творческих мыслей, больше, чем младшего брата. Хотя Онегину всё казалось, что шага два навстречу этому чувству, и он вполне бы мог окунуться в него. Но Евгений слишком боялся утонуть. Вскоре Владимир вышел из кабинета и, бросив короткое: „Держи, я нашёл её“, подал тетрадь Онегину. Это была простая книга, чуть длиннее обычного размера, с чёрным кожаным переплётом и мягкими, объёмными из-за чернил на них, страницами. Ленский всегда с особым трепетом относился к этой тетради: при сочинении стихов, Владимир писал их на черновиках, а в тетрадь переписывал уже готовый вариант, чтобы всё выглядело красиво и аккуратно. Для него переписывание было неким ритуалом: сначала он подготавливал чернильницу, особенно долго выбирал перо, ещё раз 5-6 пересматривал свой стих, и, с довольным видом кивнув головой, открывал тетрадь на чистой странице. Почерк был очень круглым и большим, у каждой заглавной буквы он рисовал завитки, особенно хорошо удавались ему „В“ и „Д“. Тогда Евгений, осмотрев тетрадь, посмотрел на Ленского и поблагодарил того. В тот вечер они ещё много о чём разговаривали, но Онегин уехал пораньше. Это был последний день перед холодами. Кончиками пальцев мягко водил Онегин по тетради сейчас, вспоминая тот день с улыбкой. Ему казалось, что Ленский также почувствует эти прикосновения и, при случае, поблагодарит Онегина за эту доброту. „Видимо, я не до конца проснулся, — пронеслось у Евгения в голове и, усмехнувшись своим мыслям, открыл первую страницу. В свете свечей листы казались жёлтыми, напоминая некие старинные рукописи, что прибавляло им ещё большую ценность, потому Евгений перелистывал, держась за самый уголок страницы и стараясь не шелестеть, будто от того тетрадь могла развалиться. Пальцы касались её очень легко, бережно и как можно реже, однако иногда Евгений позволял себя пройтись подушечками по страницам: искренняя и нежная атмосфера стихотворений, наряду с полусонным рассудком и меланхолическим настроем души, подталкивали юношу чувствовать бесконечную заботу и мягкость к автору, накаляя воздух вокруг возвышенным и мечтательным настроением. Голубые глаза читателя загорелись добротой, а в груди у него чем-то согревающим и вязким разливался воздух, отчего дыхание его стало реже и глубже, а конечности немного потяжелели. Конечно, нельзя сказать, что стихи Ленского были идеальны — даже мальчишка-лицеист Саша писал лучше, которому Онегин помог не быть пойманным дежурными во время учёбы, когда Евгений жил в Москве — однако хотелось утонуть в искренности и чувственной неге Владимира. И Евгений утопал, почти уже забыв, зачем он всё-таки взял их себе. Глубоко выдохнув, будто пытаясь вылить из себя это настроение, Онегин продолжил вглядываться в стихи, ища зацепку, доказательство. Не то, чтобы Евгений не верил в любовь к нему Ленского, однако неловкие слова друга во сне и тот ступор утром совсем не были тому весомым доказательством. И, может быть, к этому подбавляло также вечное желание Евгения растянуть, на как можно дольше, интерес к предмету, пробудившему его любопытство. Когда по своей воле Онегин, наконец, прогнал из тела тянущую и странно светлую тоску, он начал быстро осматривать слова стихотворений. Остановившись на одном из разворотов, Евгений удивленно приподнял одну бровь и усмехнулся, легко покачав головой в стороны. Между двумя страницами торчали маленькие обрывки ещё одной, недостающей, которая явно была здесь, пока кто-то, явно в спешке или по небрежности своей, не вырвал её. Евгений провёл указательным пальцем по оставшимся обрывкам и продолжил изучать стихотворения. Позже он не раз думал, зачем всё-таки делал это, что потом сделал бы, подтвердись это. Евгений и тогда прекрасно понимал, что не станет надоедать этим Ленскому или признаваться тому в ответной любви — которой, впрочем, не было. Зачем надо было ему выискивать что-то, на всё обращать внимание? ‚Или из любопытства, или чтобы потешить своё самолюбие‘, — пришёл к выводу Онегин после. Час или полтора рассматривал он стихотворения, не раз ещё натыкаясь на обрывки, однако единственное, что он нашёл, — это одно стихотворение, в котором в действиях предмет воздыхания поэта имел мужской род, однако это было совсем не показатель. ‚Как же хорошо ты ориентируешься в своей тетради, что за такое короткое время так быстро вычистил почти все доказательства. Любопытно ещё, много ли их было?‘ — устало вздохнув, Онегин закрыл тетрадь и медленно моргнул, немного зажмурившись. После он оглянул тетрадь с разных сторон и, задержав взгляд на боковой её части, не смог сдержать довольной улыбки. В тетради не хватало страниц примерно вдвое, и толстый переплёт выдавал этот факт с поличным. ‚Беру свои слова назад, видимо у тебя, Владимир, почти на каждой странице было стихотворение, которое ты не хотел бы мне показать.‘ Глаза Евгения победоносно заблестели, а довольная улыбка растянулась в несколько ехидную. Появилось ощущение странной гордости такой, какую испытывают дети, которые, выпячив вперёд грудь и подняв повыше подбородок, принимают хваление матери, которая гладит его по кудрявым волосам и приговаривает: ‚Какой же у нас Илюша/Андрюша/Димка/Родя молодец! Какой умница!‘ С такой щебечущей радостью ворочался он на постели, всё выдумывал, как отдать Владимиру тетрадь, что сказать или не сказать, какая нужна интонация. Около часа он не мог уснуть, а тем временем, на место веселью пришла светлая грусть. Ему не терпелось встретиться с Ленским. Как только холода прошли и наступило время посещений, Ленский помчался к другу. Он был взволнован и мчал коня, лишь побыстрее увидеть друга. Раньше даже разговоры о разрешении неожиданных приездов тут же пресекались Онегиным, однако когда Ленский, желая как можно скорее обсудить с Евгением внезапно возникнувшую мысль, переступил через запрет и прискакал, весь взбудораженный, с красными щеками, блестящими глазами и улыбкой, тут же появившейся на его лице, стоило ему увидеть друга, Евгений просто не посмел отказать тому. С тех пор приезды Ленского ограничивались только временем, определёнными часами, чтобы Ленский не приехал к Онегину, ещё не успевшему почистить и пригладить свои перышки. Ленский заехал в ворота, отдал коня Андрею, который сонно потирал глаз кулаком и будто что-то жевал, и побежал в дом. Там решительность его мигом исчезла, и, кое-как сняв пальто и сапоги, поэт в нерешительности застыл в гостиной. Однако как только Онегин спустился со второго этажа, ясная улыбка вновь озарила его лицо — Ленский подбежал и, вспомнив про правило приличия и успев на мгновение опечалиться, что нельзя просто обнять друга, схватил того за руки. Завидев друга ещё из окна, Евгений взял с собой тетрадь, положил её подмышку и вновь начал вспоминать, что именно сказать, на что обратить внимание. -Здравствуй, Евгений! Все планы вылетели из головы в то же мгновенье. Вздохнув медленно полной грудью, Евгений резко выдохнул и отдал тетрадь Ленскому. Тот стоял в замешательстве, прижимая рукой тетрадь к груди; ему казалось, что его друг расстроен, при чём именно из-за его стихов. Однако когда чёрноволосый юноша посмотрел второму в глаза, то встретил лишь мягкость и некую доброту. Когда нерешительно Владимир вновь начал улыбаться, Онегин движением руки прижал того к груди. Замешательство вновь нахлынуло, и, хотя поэт всё ещё не мог ничего понять, он тут же в ответ обнял друга свободной рукой, упираясь носом в плечо. -Вы будете прекрасным поэтом, Владимир. Это правда, — тихо выговорил Онегин. -Спасибо, — румянец покрыл щеки, отчего Ленский повертел головой, пытаясь зарыться в объятья друга ещё глубже. Счастливая улыбка осветила лицо и душу поэта.