Зимняя прогулка

Солнце уже закатилось за горизонт, не падало ни снежинки, уснули и ветра, не тревожа ветви деревьев. Этой ночью главенствовала тишина. А двое молодых людей всё ещё общались в уютной гостиной одного из них, обсуждая именины Татьяны, их соседки, на которые один, Ленский, всё же уговорил пойти второго. Впрочем, Онегин несильно сопротивлялся, услышав, что всё пройдёт тихо и без лишнего люда. Ленский с живостью представлял, как будет кружить в танце свою невесту, а Онегин, иногда делая глоток вина из своего бокала, слушал того с снисходительной улыбкой.  — А я ведь и костюм с собой взял. Ну, который я завтра надену, — перестав кружиться с воображаемой девушкой, Ленский резко повернулся в сторону друга, а глаза его загорелись. Этот жар был ясен Евгению.  — Да? А я не заметил… — это было очень забавно наблюдать за Ленским, пытавшемся спрятать костюм и перевести внимание Онегина на что-нибудь другое; хоть ему не удалось, но он был так старателен, что Онегин позволил себе притвориться, — Ну же, Владимир, почему ты ещё не в нём? В ответ Ленский незамедлительно устремился наверх, в спальню, и минут через тридцать был уже внизу, продолжая поправлять белый галстук, завязанный узлом. Под галстуком виднелась кристально-белая рубашка с маленькими квадратными пуговицами, на которую был надет прекрасный заталенный тёмно-синий, при свете переливавшийся в полуночно-синий, фрак с серебряными пуговицами. Фалды фрака едва достигали колен, а в грудном кармане был сложен носовой платок белого цвета. Панталоны были цвета кости, но в колене их покрывали высокие чёрные сапоги. Ленский очень гордился этим нарядом, что можно было заметить по необычно уверенным глазам и выжидательной улыбки, специально заказал его из Москвы по последней моде. Онегин одобрительно улыбался, продолжая рассматривать костюм: «Delicieux, ткань очень хороша, — и после пошутил, — Если ты будешь в таком виде, я и сам бы был не против пригласить тебя на танец» Они поговорили ещё о его костюме, нынешней моде, похвалили магазинчик француженки Lebour, который имел большую популярность в Москве и который хвалили направо и налево. Ленский хотел сначала переодеться в свой повседневный сюртук, но слишком ему понравился удивлённый взгляд своего собеседника, а стоит заметить, что в силу своих светской жизни и ужасного пресыщения всем, чем можно, Онегин удивлялся крайне редко. В приятной беседе время летело очень быстро, и момент, когда Онегин с Ленским, наконец, распрощались, наступил лишь через четыре часа после. Ленский уехал, а Онегин же прилёг на диван возле камина, не торопившись лечь в свою кровать наверху, и, задумавшись, прикрыл глаза. Он думал о завтрашнем дне, о бале, о Татьяне, которая точно не обладает достаточным самообладанием, чтобы холодно смотреть в его сторону («Если вообще будет смотреть»). Всё это воспринялось им как одно из утомительнейших испытаний, отчего веки его стали ещё тяжелее, и он начал погружаться в сон, когда услышал, как открылась и закрылась входная дверь, и как два знакомых голоса начали о чём-то шептаться. Два голоса: его слуга Павел и Ленский, который зачем-то вернулся. Не изменяя положения, Онегин слушал их разговор, в котором Павел убеждал приезжего, что, мол, «барин спит, мне влетит, коль разбудите», а Ленский хотел просто забрать оставшийся на втором этаже его повседневный костюм, и он будет очень аккуратен. Павел согласился пустить его, опираясь на то, что «барин, гляди, не будет зол, коль это будете вы, а не я, грешный», и Ленский тихо направился к лестнице, прикрыв дверь из прихожей. Не сказать, что Онегин его не слышал, Ленский, пытаясь идти на цыпочках, пару раз терял равновесие и топал ногой или наступал на скрипучую половицу, пугливо при этом оборачиваясь на диван и застывая на месте. Раньше Ленский не замечал этого, но когда дом Онегина погружался во тьму, он приобретал таинственную атмосферу. Ленский ощущал себя героем сказки, идущем по замку злодея, маленьким героем, не рыцарем или хотя бы просто воином. Он ощущал себя ребёнком в чужом доме и в полном одиночестве, где только лишь камин, не боясь сурового затишья, тихо потрескивал . Второй этаж показался ему совсем мрачным, стены будто давили на него. Белые стены коридора, украшенные синими узорами, сейчас казались ледяными. Когда он дошёл до гостевой спальни, где и оставил костюм, он осмотрелся, присел на кровать и неожиданно вновь почувствовал себя брошенным, отверженным всем миром. Деревянная мебель и синие потолок, занавески и пол сейчас в ночи казались чёрными, а белые предметы сейчас совершенно оледенели. Сердце его сжалось, голова опустела, и, казалось, его голос пропал. Он не хотел ничего говорить, но ему подумалось, что и не смог бы. Охваченный этим грузом, Ленский медленно вышел из комнаты и направился вниз, к выходу. На середине гостиной, повернув голову к камину, он нерешительно изменил направление в его сторону. Костюм его уже покоился на спинке кресла, когда Ленский, шелестя одеждой, опустился на колени между диваном и камином, спиной к последнему. Ленский хотел согреться, но не с помощью огня, нет. Глаза его наблюдали за спокойным, умиротворенным лицом друга, продолжавшим лежать на диване. Словом, Онегин ещё не спал и, почувствовав приближение второго, замер в ожидании. Ленский не делал совершенно ничего, только смотрел на него и о чём-то думал. Тогда Онегин, ощущая нытьё в своей руке, на которой лежал, немного повернулся, надеясь, что его друг не раскроет его. Реакция его удивила: Ленский с испугом вскочил и, прошмыгнув за спинку дивана, замер в ожидании дальнейших действий. Испуганным котёнком через какое-то время он вновь начал подходить к его прежнем месту, слушая каждый вздох, замечая каждое движение век. Когда он опустился на колени перед диваном, то снова погрузился в размышления. О чём он думал, знал только он сам. Сколько он там так просидел, никто не считал, однако вскоре послышался глубокий вздох, словно вынырнул из воды. Он покусывал верхнюю губу, бегая глазами по лицу Онегина, и после, плавно приблизившись, поцеловал его. Это было сложно назвать поцелуем: лёгкое касание, неловкое, нерешительное, но намеренное. После этого Ленский отдёрнул голову, застыл, приоткрыв глаза; резко встал и снова застыл, и убежал в прихожую, а там и на улицу, и домой. Дверь в гостиную за ним закрыл уже Павел. Онегин медленно открыл глаза, сжал губы, сел на диване и, быстро поморгав несколько раз, осмотрел комнату. Костюм лежал на спинке кресла.