Зимняя прогулка

Природа замедлила ход. Тихо, с самого утра тишина звенела в ушах: ветер очень редко задевал верхушки деревьев, пробегая мимо; ночью снегом замело все следы, отчего лес и поля казались давно не тронутыми; птиц и животных не было ни слышно ни видно; и даже люди как будто сговорились о молчании, слышно было лишь всхлипы и горевания крестьян одного помещика и двух сестёр, надевающих на себя чёрные платья. Лист бумаги был чист; перо, уже истерзанное и даже немного покусанное на конце, лежало возле. Поэт молчал, громче всех возвещая об этом. Он был мёртв. «Убили! — кричала Лидия, няня поэта, и слёзы текли по её пухлым морщинистым щекам, — Убили бедного Вовочку! Как жить-то теперь!» Тщетно она пыталась вытирать слёзы, которые продожали и продолжали течь. Эта старушка растила его как своего, как родненького, и даже после прихода гувернёра любила и ухаживала за ним также. Он и был родным: ведь бегал же и играл с крестьянскими детьми, ведь слушал их проблемы и старался решить, ведь относился к ним с пониманием. Господи, зачем же надо было его забирать?! Зачем так рано? Его юная невеста вчера целый день рыдала на коленях своей маменьки, которая гладила ту по голове и утешала. Пропало всё очарование Ольги, от горя впали щеки, руки будто потяжелели, и головка упала на грудь, позволяя золотистым кудрям закрывать лицо. Вчера так вымотало её, что сегодня она очень много спала. Её старшая сестра Татьяна сегодня была совсем бледна, руки, будто прозрачные, лежали на её коленях, пока девушка после сна смотрелась в зеркало. Глаза впали и затуманились; всю ночь её мучила бессонница: она вставала с кровати, выходила на балкон и смотрела на звёзды, а после вновь ложилась в кровать. Она ни о чём не думала. Так были какие-то мысли или обрывки мыслей, какие-то представления, без порядка и связи. Сейчас она сидела, одетая в чёрное платье, понимая, что, если кто-либо напомнит ей о Ленском, она не сдержит слёз. А ведь сегодня похороны. Её всё интересовал один вопрос: «Придёт ли на них Онегин?» Он не хотел идти. Совсем не хотел. Всю ночь он расхаживал по своему кабинету из стороны в сторону, не заметив даже, когда свеча успела потухнуть. Он очень много думал, что сейчас не мог вспомнить; да и не хотел. Всё в голове перемешалось, голова болела. Когда он успел выпить целую половину бутылки вина?! Каждый раз, закрывая глаза, он видел замоченный в крови сюртук и белый снег, большими хлопьями падающий с неба. Нет, никогда больше он не возьмёт пистолет. Руки его дрожали и, будто в судорогах, сжимались в кулаки. И всё сжимались и сжимались, пока Евгению не становилось больно и он не расслаблял их. Брови его были нахмурены, и он то и дело жмурился. К утру усталость решила напомнить о себе, однако разум, когда Евгений решался закрыть глаза, показывал всё одну картину: белый снег, красная кровь и синий сюртук. Нет, решительно и окончательно! Нет, он не пойдёт туда. «Тем более, как бы он, наверное, кричал, что я пришёл на его похороны, — мрачно улыбнулся Евгений, представив воскресшего Ленского, выталкивающего Онегина из церкви и кричащего: «Как?! Да ты ещё посмел сюда придти? Это мои похороны! Не пущу! Не позволю! Прочь отсюда, соблазнитель! Предатель!» И тут же вздрогнул и почувствовал презрение к себе за этакие шутливые мысли. Он сел и, поставив локти на колени, положил голову на руки, закрыв глаза и лоб ладонями. Так прошла минута. Тяжёлый вздох. Решение принято. Он вышел из поместья, оседлал коня и помчался в сторону дома поэта. Как редко он здесь был: раза два, может три. Когда он мчался сюда, то думал любой ценой пройти в кабинет, даже если люди мертвеца не пустят его. «Хоть с дерева и через окно, но я туда попаду». Вспоминая впоследствии об этом, он никак не мог понять, почему он так стремился попасть в кабинет, что его туда тянуло; сейчас же эта решимость отвлекала от любых других мыслей. Добравшись до поместья, он обнаружил, что то и вовсе заперто. Евгений хотел уже исполнить свой замысел и полезть через окно, когда увидел крестьянку, заходящую за поворот в сторону деревни. Он окликнул её и догнал. Это была Маша, девушка лет двадцати трёх, она убиралась внутри поместья вместе с двумя другими девушками. Маша была последней, кто выходил из поместья, и, следовательно, она несла ключи. Онегина она помнила, а потому покорно открыла ему двери и осталась ждать на первом этаже, возле входа, пока Онегин не сделает, что ему нужно. В несколько мгновений он поднялся в кабинет Ленского и закрыл за собой двери. Онегин начал открывать все шкафчики, осматривать каждую полку, пока, наконец, не нашёл, что искал. У него не было цели заранее, однако он понял, что это оно, когда увидел. Тетрадь, почти идентичная той, которую Ленский давал ему ранее, только страницы не вырваны. И содержание то же; только были и те стихи, которые Онегин не увидел по воле поэта. У Онегина задрожала губа, в безумном порыве он поцеловал тетрадь и сел в кресло. Он вновь погрузился в размышления, из которых его вывел чей-то до безумия знакомый голос. Онегин вышел из кабинета и спустился вниз. Слишком погрузившись в мысли, он и не заметил, как, следуя за голосом, не взял коня и шёл через поле, где снег был по колено. Тот голос. Он не звал его, он просто что-то постоянно говорил, то нежно, то срываясь на крик, незлой крик. Он продолжал идти вперёд, потом по дороге направо и вверх, пока, наконец, не оказался на холме. Вокруг были деревья, которые закрывали верхушку холма по бокам, а на самом холме было много кустарников и одно дерево, склонившееся вперёд, к месту, где стоял Евгений. Здесь сильно выл ветер, наклонняя ветки ещё ниже и скидывая с них снег. Вместе с тем сквозь деревья вокруг ярко светило солнце, свет его был сочно-жёлтого цвета. Как только Евгений повернулся к дереву, то отчётливо услышал: «Вниз». Там лежал какой-то очень гладкий прямоугольный камень тёмного цвета, весь в снегу. Онегин наклонился. «Как ты думаешь, что это?» — послышалось справа. Онегин вздрогнул и повернул голову. Так и есть. Там стоял Ленский, заложив руки за спину и немного наклонившись вниз, он лукаво и с прищуром смотрел на Онегина и улыбался, будто подначивая того посмотреть, что же это такое? Он был одет в своё бальное платье, которым так хвалился накануне. Холод пробежал по спине, Онегин смахнул снег и прочитал — «Ленский Владимир Николаевич». Послышался хлопок, Онегин вновь посмотрел на Ленского — тот хлопнул в ладоши и развёл руками в совершенно невинном жесте; и, светло улыбаясь, твёрдым, громким голосом сказал: «Меня уже с неделю никто не посещал. И не посетит, я знаю, — с этими словами он подошёл к могиле и крепко схватил руку Онегина чуть выше локтя. После голос его стал тише, мрачнее и печальнее; взгляд потерял искру, помутнел; губы искривились в презрительной ухмылке и после опустили уголки, — Знаешь, а я ведь всего три недели лежу. Совсем недавно Ольга вышла замуж и уехала. А Тане-то стыдно, наверное, приходить стало. Знаешь, — он смотрел ему в глаза, — а я и не ревную. Смеёшься ты? Смейся. (Онегин не смеялся) Шутка да правда. Я, если честно, сам не знаю, отчего мне не было. Ведь сердце-то совсем не болит. Сейчас посмотрим, почему.» С этими словами Ленский расстегнул несколько пуговиц сверху до груди. «Теперь. Ясно.» Маленькая дыра от пули глубоко проходила в тело, и ведь в сердце. Ленский молча показал рану и снова начал улыбаться, даже посмеивался. Однако с каждым словом его что-то угнетало всё сильнее и сильнее. «Спасибо… Так, кстати, намного легче, чем при жизни. Ты мне одно скажи, честно скажи: ты хоть что-нибудь почувствовал после моей смерти? Знаю, что не любовь, глупо даже предполагать; но хотя бы сожаление, что я такой-то вот умер. Или, совсем, ничего? » Онегин молчал. Он не мог ни пошевелиться, ни сказать хоть слово. Ленский ждал. Минут семь длилось молчание. Он отошёл и отвернулся, после чего вновь обернулся и крикнул: «Ну так не мучай меня! Уходи, денься хоть куда-нибудь! Иначе клянусь, каждую ночь, пока ты здесь, я буду приходить к тебе ночью, мешать твои сны с реальностью. Мне казалось, я уже смирился с правдой, но я знаю, что не смогу смотреть, как ты мирно спишь…» — губы его дёргались, будто он хотел сказать что-то ещё, но он ничего не говорил. Он смотрел прямо в глаза Онегина; Евгений запомнил этот взгляд: он сверкал чем-то жутким, обладающим силой, рвавшемся из самых потаённых уголков. Евгений сравнил бы его с лавиной, наконец сорвавшейся с горы. Никогда в жизни Ленский на него так не смотрел: даже в самых жарких спорах он, отстаивая своё мнение, либо сразу немного смирел и даже робел, смотря в глаза, либо не смотрел вовсе, окончательно поддавшись своим чувствам. Уже ослабевшими ногами Ленский приблизился вновь и в бессилии припал к своей могиле лбом. Онегин бросился бежать и… проснулся. «Это просто сон». Он сидел там же, в кабинете поэта, на кресле, рукой обнимая тетрадь. Позже, спросив у Маши, он узнал, что пробыл там не больше часа и никуда не выходил (этот вопрос особенно удивил девушку). «Значит, точно сон». Этим же вечером его уже не было в деревне. Он взял с собой только самое необходимое, а на всех вещах лежала чёрная тетрадь со вложенным внутри письмом.