Ангедония

Самое херовое, что есть на свете — это быть тем, от кого всегда чего-то ждут. Тем, кто от макушки до пяток обклеен ярлыками вроде «силы», «мужества» или «ответственности». Тем, кто всегда просто «должен», вне зависимости от собственных желаний. Ты — идеальный. Особенный. Удивительный. Неповторимый. Тебе завидуют. В тебе нуждаются. И со стороны все это дерьмо сильно напоминает успех. Вся правда в том, что с того момента, как первый ярлык прилеплен к твоему лбу, ты обречен. Без шуток. Это никогда не означает счастье. Это означает — проблемы. Канаме ненавидит слово «идеальный». Это где-то очень глубоко, на уровне подсознания, он точно не знает. Когда кто-то рядом с ним говорит «идеальный», это почти также паршиво, как если бы на него вылили ведро с помоями. Или что-то наподобие того. Идеальный ученик. Идеальный друг. Идеальный лидер. Слова навешиваются одно на другое, как игрушки на новогодней елке. Слова, поступки и вынужденные действия. Когда-то, много лет назад, ты подхватил под руку споткнувшегося одноклассника. Когда-то ты ввернул удачный каламбур в беседу старших. Когда-то ты спас маленькую девочку от «низшего» или ей так показалось. Неважно. Так или иначе ты — герой. Ты складываешь записки разрисованные сердечками в нижний ящик стола и сжимаешь зубы, вымучивая покровительственные улыбки. Завязываешь галстук «крестовым» узлом так, чтобы перехватывало дыхание. Заводишь за спину согнутую в локте руку и говоришь на одной обманчиво мягкой ноте. Быть идеальным — это работа. Дисциплина и правила. Посещать ректора раз в неделю. Всегда приходить вовремя. Не ввязываться в драки. Не сквернословить. Никогда не выходить из себя. У Канаме много правил. Он повторяет их каждый вечер, проговаривает стоя перед зеркалом раз за разом. Скалится, царапая язык и десны, сглатывая тугой шершавый комок раздражения, который каждый проклятый вечер есть и каждый проклятый вечер застревает где-то в пищеводе. Он повторяет их, когда на дне его бокала шипят таблетки, заменяющие кровь. Когда залпом выпивает соленую мерзкую жижу, надеясь, что в этот раз она утолит жажду хотя бы до утра. Он думает, что было бы забавным схватить первую попавшуюся замухрышку из дневного класса и на глазах у всех разорвать клыками ее шею. Запачкать накрахмаленный, тошнотворно-белый костюм багрянцем и завыть. Утробно, с придыханием, так, чтобы было слышно в Городе. Вглядеться в ужас на лицах. Низвергнуться с пьедестала непогрешимости в самое пекло. Он думает об этом и ничего не чувствует. Канаме не помнит, в какой момент между всеми этими «должен» потерялись настоящие желания, те, которым положено существовать на бессознательном уровне. Личное (или личность?) не разглядеть среди ярлыков и титулов. Он может расщепить себя на десятки понятий, большая часть из которых сойдет за выдержки из ежедневника какого-нибудь мозгоправа. Вместо собственного «я» под крепом школьной формы что-то, что не имеет правильного определения, и это «что-то» совсем не пугает. Канаме — непроницаемый кокон изысканных манер, спокойствия и невозмутимости. Ему кажется, что он мумия. Иссохший мертвец, навеки застывший в золотом саркофаге. Минута, час, день, год. Копии друг друга. Копии копий. И со стороны все это дерьмо сильно напоминает жизнь.