Ангедония

1. Ханабуса Айдо — эталон комфортного существования. Он смотрит прямо и весело. Дурачится, не переставая выглядеть так, будто сошел с обложки журнала. А еще он умен. Настолько, что понимает, как редко нужно демонстрировать это качество. Такого, как Айдо, хочется запатентовать как простой и надежный способ жить счастливо. Успех гарантирован. Бам! Девушки падают к его ногам, сраженные наповал. Бам! Учитель оценивает его работу на «отлично», даже не заглядывая в тетрадь. Бам! Бам! Бам! Никаких тайн, никаких правил. И никакой ответственности. Пожалуй, Канаме не прочь для разнообразия пожить в шкуре Айдо хотя бы пару дней. Окунуться с головой в мир самолюбования и веселья. Напиться в стельку. Зажать в углу хихикающую девчонку, заблаговременно поинтересовавшись группой ее крови. Или вот как сейчас: залезть с ногами на подоконник прямо в аудитории, распахнуть створки окна и не бояться, что тебя кто-то осудит. — Хэй-хо! Ну и ночка сегодня! — Восклицает Айдо и свешивается на карниз, в любой момент рискуя выпасть. — Вот бы сейчас погулять! Кто-то одобрительно цокает языком. Наверное представляет, как сбегает с уроков, растворяется в ночной мгле и отправляется в увлекательное путешествие по ночному Городу. Канаме переворачивает страницу и делает вид, что полностью поглощен книгой. По вдоху на строчку. Ночь кажется бесконечно долгой, как и всякая ночь в стенах Академии Кросс. Одни и те же лица вокруг, одни и те же слова учителей. Если постараться, то можно спрогнозировать каждое событие, которое должно произойти. Что-то вроде годового меню в ресторане, которое повторяется через каждые четыре недели. Он пытается представить, что бы было с его жизнью, если бы Джули и Харука Куран были живы. Если бы он по-прежнему жил в родовом имении вместе с ними и… Канаме гонит эти мысли к дьяволу, потому что слишком опасно. Воспоминания о семье — спусковой механизм ярости. Того немногого, что еще осталось от эмоций и того, что ни в коем случае нельзя показывать остальным. Поэтому он поднимает голову вверх и старается дышать глубже. Тени на потолке — ожившие призраки. Четкие, объемные. На них хочется набросить простыни и тут же испугаться потому, что белая ткань не упадет на пол, а останется висеть где-то около люстры. Айдо шумно вздыхает, возится, балансируя на карнизе. Оконная рама поскрипывает от сквозняка. А из окна тянет страхом. Так бывает — страх, восторг или печаль: Канаме всегда умел улавливать обрывки человеческих чувств. Дар чистокровного — издевка природы. Это как откусить яблоко и не почувствовать его вкус. Сначала Куран не обращает на запах никакого внимания. Затем косится на окно, пытаясь представить, кто может прогуливаться около учебного корпуса ночью, да еще и чего-то бояться. — Я бы сейчас съел огромный торт. — Продолжает болтать Айдо, жмуря голубые глаза. — А я бы выпил что-нибудь поинтереснее этой бурды. — Говорит Каин, разливая по столу воду, в которой растворены кровяные таблетки. — У меня от них… — Изжога! — Смеется Ханабуса. — Я помню. Так что насчет того, чтобы завтра отправится в тот ресторанчик у парка? Там подают самые лучшие сладости. Он глубоко вдыхает и тянется вверх, словно кот. — Я схожу с тобой. — Вместо Каина отвечает Лука. Она бросает на Канаме взгляд полный надежды, будто он сейчас вскочит со стула, разбрасывая вокруг книги, и запретит ей идти куда-то вместе с Ханабусой. Куран молча отворачивается. Из окна тянет страхом. Едва ощутимо, но почему-то никак не получается игнорировать. Канаме чувствует это через восторг Айдо, через раздражение Каина, даже через тоску Луки. В аудитории больше дюжины вампиров, но запах страха сильнее. Словно мелодия, застрявшая на одном музыкальном фрагменте, бесконечная, навязчивая реприза. Хуже мигрени. Неожиданно Айдо спрыгивает с подоконника и замирает. Сжимает кулаки и хищно клацает зубами, будто не он только что смеялся и мечтал о сладостях. — Зеро. — Шипит он с ненавистью. — Как же я ненавижу Зеро. Каин удивленно склоняет голову набок. — Чего это ты, Ханабуса? При чем тут Зеро? Мы же говорили и ресторане в… — Ненавижу! — Повторяет Айдо и грохает кулаком об стол. — Как он смеет так себя вести с Канаме-семпаем?! Если бы не обещание, данное ректору, я бы от него мокрого места не оставил! — Точно! — Кричит кто-то с задних парт. — И я бы не прочь поставить его на место!  — Зеро — бродяжка на псарне. У него даже имя похоже на кличку. — Презрительно говорит Лука. — Я бы не стала пить его кровь, даже если бы от этого зависела моя жизнь. Вот оно. Все встает на свои места. Запах обрастает плотью, становится осмысленным и понятным. Ханабуса Айдо — вампир-аристократ класса «В» не способен чувствовать мир вокруг себя так, как это умеет чистокровный. Но где-то на интуитивном уровне, за пределами разума, он смог ощутить то, что с самого начала не понял сам Куран. Воздух пахнет страхом Кириу Зеро. Мускусным, затравленным, въедающимся в кожу. Он раздражает вампиров, заставляет их нервничать. Словно в клетку со львами случайно попал еще один хищник. — Предлагаю прямо сейчас найти его и преподать ему урок! — Уже кричит Айдо. — Кто со мной?! — Я! Я! Я! Напряжение нарастает. Светятся в темноте красные глаза. Вампиры — бешенная стая волков. Они готовы броситься на улицу в любой момент. Выследить, поймать, разорвать на части. Уничтожить во славу лидера. — Нет. Канаме медленно качает головой из стороны в сторону. Всего один раз. Сразу становится тихо. Он захлопывает книгу и поднимается с места. Легко сбегает по ступенькам к кафедре и смотрит на настенные часы. Половина четвертого. Почему-то ему хочется запомнить время. Это кажется важным, необходимым, словно с этого момента его жизнь изменится. Половина четвертого. — Канаме-семпай? — Робко спрашивает Айдо. — Если вы запрещаете наказывать Зеро, то что же нам делать? Куран оборачивается через плечо. — Закройте окно. — Равнодушно говорит он. — Дует. И выходит из кабинета. 2. Мир снаружи — серый, словно карандашный набросок. Каждый миллиметр окружающей вселенной в эти минуты отвратительно серого цвета. Канаме ненавидит сумерки. Сегодня особенно. Ему бы хотелось сделать так, чтобы после ночи сразу наступал день. По щелчку пальцев. В его жизни все поделено на два цвета, ему не нравится, если что-то становится исключением. Он находит Зеро быстро, даже слишком. Вот он — стоит у края смотровой площадки, вглядывается вдаль. Туда, где через какое-то время взойдет солнце. Когда Канаме подходит совсем близко, Зеро поворачивает голову вбок — немой знак, что его заметили. — Куран-семпай. Он произносит его имя сухо и четко, ничего лишнего. Это первый раз, когда они остались наедине. Невероятно глупо — быть: здесь, сейчас, рядом. — Это произошло. — Сухо констатирует Куран. Он не хочет уточнять, и без того ясно о чем идет речь. Зеро молчит. Даже на расстоянии Канаме видит, как подрагивает его тело. Бесполезная попытка сдержать надвигающуюся катастрофу. Таким, как Зеро, в человеческом мире принято сочувствовать, возносить руки к небу, скорбно сетуя на несправедливость судьбы. Таким, как Зеро, в мире вампиров принято отсекать голову, избавляя не от мучений, нет. Избавляя собственную жизнь от проблем. Канаме стоит на перепутье между мирами. Те же гребанные сумерки. Еще вчера Кириу Зеро был никем. Сегодня — он по-прежнему остается никем, но в стенах этой школы, с этого мгновения Куран ответственен за то, что произойдет с Зеро дальше. Еще одно правило, о котором теперь нужно помнить. Правила, словно мухи над падалью. Сколько не гони — не становится меньше. — Что ты собираешься с этим делать? Зеро молчит. Дышит громко, глубоко, будто только что пробежал стометровку. Запах его мыслей повсюду: ярость, бессилие и тоска. Сильнее чем когда-либо, быть может потому, что Кириу теперь на одну ступень ближе к Канаме. Куран одергивает себя, напоминая, что за следующей ступенью следует падение в бездну. — Ты обращаешься. Еще немного, и ты не сможешь себя контролировать. Канаме знает тайну Зеро со дня знакомства. Укус чистокровной, жестокое убийство родителей и брата. То, что Кириу станет вампиром, было вопросом времени. То, что его прикончат сразу же, как только это произойдет, было данностью. Законом, который соблюдают испокон веков. Куран надеялся, что яд чистокровной уничтожит Зеро задолго до превращения. Это было бы лучшим исходом для всех. Но время шло, а Зеро оставался собой. Он не менялся, оставался таким же, как в день первой встречи. Ректор Кросс ликовал: чудо природы. Единственный в мире человек, которому удалось подавить собственные инстинкты. До сегодняшней ночи. — Ты — почти вампир. Ты знал, что так будет. Канаме понимает, что это жестоко. Расчетливо бьет в самое нутро, обрекая Зеро на еще большие мучения. Это — расплата. За все прошедшие годы, за непробиваемое упрямство. За Юки. — Тебе придется перейти в ночной класс. А когда наступит время — от тебя избавятся. Канаме бросает слова как полена в огонь, разжигая пожар ненависти Зеро все больше и больше. Здесь ему не перед кем играть роль идеального мальчика. — Мы можем закончить все сейчас. — Продолжает он. — Не будет боли. Не будет страданий. Ты никому не причинишь вреда, Кириу-кун. Ты умрешь быстро. Канаме знает, что Кириу не согласится на легкую смерть.  — Обещаю, я позабочусь о Юки. Зеро вздрагивает. Сжимает кулаки и, наконец, резко поворачивается. — Отвали. Сверлит Канаме холодным пустым взглядом. Глаза Зеро, по сравнению с бледным лицом, огромные и слишком яркие. Слишком живые для «почти мертвеца». Светлые, они смотрят на Канаме — раскаленная добела сталь. Канаме хочется съездить упрямому мудаку по лицу, не сдерживая сил. Впечатать носом в бетон, так чтобы хрустнула переносица. Выбить из этих глаз превосходство, оставив замен лишь ощущение собственной ущербности. Вместо этого он поднимает руку и начинает задумчиво разглядывать собственные ногти. — Думаешь, ты в порядке? Зеро делает шаг вперед и грубо хватает Курана за плечо. С силой впивается пальцами. — Да. — Цедит он через зубы. — Я в порядке. Отталкивает Канаме в сторону и идет прочь. Восходящее солнце на горизонте темно-красное, похожее на каплю вина или вишневого варенья. Или кровь. Канаме смотрит на солнце не отрываясь, не моргая. Канаме думает, что с этого дня ничего не будет в порядке. Абсолютно. Совсем.