Ангедония

1. Азарт и тревога — не самый лучший аперитив за ужином. Особенно если за столом ты находишься не один. Особенно, если освещение в огромной столовой слишком яркое: два десятка золотых канделябров по шесть свечей в каждом. И (что самое существенное) особенно, если с недавних пор ты вновь способен чувствовать. Вечер застает Канаме за пределами Академии Кросс. Каникулы в разгаре и он вынужден покинуть стены школы, как бы ему ни хотелось обратного. Он уезжает из Академии, с тревогой оглядываясь на окна, как будто прощальный взгляд может вселить в него уверенность в том, что когда он вернется, все будет в порядке. На смотровой площадке он замечает Юки: свою милую Юки, которая, с недавних пор, снова разговаривает с ним. Хватило лишь пары романтических слов и чуть более крепких объятий. Куран прокручивает в памяти их прощальную встречу и тот самый момент «почти» поцелуя, когда с губ маленькой Кросс срывается согласие быть укушенной чистокровным. Он понимает, что это время почти настало, а значит, что его дни в Академии сочтены. Все закончится и начнется совсем другая жизнь. Никаких занятий и никакого притворства. Никакого Зеро… И вроде бы от этого должно становиться легче. Азарт и тревога — то, что приходит после этих мыслей, всегда. Канаме должен идти по дороге тьмы дальше. Он боится, что не сможет разглядеть в темноте пути. Что света окажется недостаточно. Оглядывая беззаботные лица аристократов, Куран в сотый раз жалеет, что не приказал им остаться в школе. Ему стало бы спокойнее, если бы он знал, что все они рядом с Юки. Сейчас, именно сейчас ему как никогда необходима уверенность. Потому что в любой момент в игру должен вступить главный игрок. Зеро называет его «наш враг». Куран называет его «демон в человеческом обличии». Он заставляет себя вдохнуть поглубже и осторожно отпивает из фужера пузырящееся ледяное шампанское — жемчужину из погребов Ичиджо. Он знает, что все сделал правильно настолько, насколько это было возможно. Аристократы здесь, но Академия под защитой самого Кайена Кросса и Тоги — любителей притворяться теми, кем они не являются, когда за их спинами убийств больше, чем дней в году. А еще там Зеро. Рядом с Юки, на расстоянии вытянутой руки. Сейчас Канаме согласен даже на то, чтобы они делили постель, потому что так будет надежнее. Лучше. Лучше, чем заставить остальных вернуться обратно в школу и тем самым привлечь внимание Совета. — Все в порядке, Канаме-сама? — беспокойно спрашивает Лука, ковыряя вилкой кусок стейка. — А у тебя? Соэн рассеяно пожимает плечами: — Конечно, Канаме-сама. Что у меня может быть не так… Она чувствует, что скоро ей придется покинуть Курана, но не хочет признавать этого. Канаме понимает ее, на самом деле. Недавно он примерил это ощущение на собственной шкуре. Когда он покидает столовую и выходит на балкон, прихватив со стола спелое красное яблоко, никто не идет за ним следом. Не хотят тревожить. Никто кроме Сэйрэн, но телохранительница не в счет. Девушка облокачивается на мраморные перила и вглядывается в ночь, настороженно щурясь. Во мраке, за парковой аллеей виднеются высокие шпили здания Совета. — Враги зашевелились, — неожиданно говорит она. — Скоро все переменится. — Я знаю. Куран откусывает яблоко, не чувствуя вкуса. Ему кажется, что все это уже было: вечер, балкон дома Ичиджо и яблоко. И если притвориться, пусть даже всего на секунду, то можно увидеть в проеме дверей белое платье Джури и бронзовый набалдашник фамильной трости Куран, сжатый в ладони Харуки. Сейчас они усядутся за большой обеденный стол и их руки как всегда соприкоснутся под столешницей. Куран видит как наяву: переплетающиеся пальцы, блеск обручальных колец, и яркий румянец Джури. И тот момент, когда Харука обернется, чтобы встретиться с Канаме глазами: — Время садиться за стол, мой мальчик. Иллюзия кажется такой реальной, что Куран шагает вперед, незаметно отбрасывая яблоко в сторону (точь-в-точь как в тот вечер) и на его лице появляется теплая улыбка. А потом все заканчивается. Мир искажается, возвращая Канаме к действительности, в которой все по-другому. Комната. Стол. Лука разговаривает о чем-то с Каином, нервно заправляя волосы за уши. А фамильная трость пристроена у дивана в ожидании, когда ее возьмет в руку новый хозяин. — Канаме-сама? — тихо зовет Сэйрэн. — Что? — Мне уйти? — Да. Оставь меня. Телохрательница кивает и возвращается в столовую, прикрывая за собой дверь. Куран остается один. Нет. Есть еще азарт и тревога. Такума Ичиджо уехал на встречу с дедом и до сих пор не вернулся. Шики Сэнри уехал к матери и до сих пор не вернулся. Возможно, они не вернутся никогда. Все взаимосвязано, силки из серебряных нитей расставлены так, чтобы Канаме непременно попался. Совершил ошибку. В верхней башне Совета загорается окно — инородное золотое пятно в абсолютной темноте. Оно, как путеводная звезда, манит Канаме к себе, но Куран не поддается. Еще есть время. Еще будет возможность встретиться с тем, кто сейчас стоит по ту сторону окна, вглядываясь в ночь. Зеро называет его «наш враг». Канаме называет его «Мастер». Харука и Джури Куран называли его родным братом. 2. Нет ничего проще, чем рассказать о том, в чем же заключается вся суть существования чистокровных. Не изгоев, вроде Шизуки, решивших жить по собственным правилам, а самых настоящих. Подлинных. Если пораскинуть мозгами, то сразу становится понятно, каким образом такие как они умудрились за многие годы сохранить свое наследие. Во времена теневых войн, которых никогда не видел человеческий глаз, войн за власть, за абсолютное и неоспоримое превосходство, чистокровные были практически истреблены. Их осталось мало. Штучное количество. Заключать браки между семьями стало невыгодно. Слишком много взаимных подозрений и страхов, если дело касалось такого брака. Каждый боялся потерять свободу. Каждый боялся стать зависимым от чужого клана. Поэтому выход был только один. Чистокровные семьи рожали детей от собственных родственников. Братья и сестры, реже отцы и дочери. Кровь хранила в себе память рода из поколения в поколение, и никто не находил это чем-то постыдным. Сила замещает собой мораль во все времена. Спросите у кого-нибудь из аристократов, считает ли тот любовь между чистокровными родственниками неправильной, и в ответ услышите уверенное «нет». А в глазах обязательно увидите чистую, незамутненную зависть, потому что аристократ на самом деле та же грязь, что и «низший» для кого-то вроде Канаме. Того, кто является сыном брата и сестры Куран. Ирония судьбы: оставаться чистым, даже если рожден от кровосмесительного союза. Даже если твои дети родятся подобными тебе. Миру потребовалось так мало времени, чтобы размыть грани добродетелей. В последнее время Канаме часто думает об этом. О семье в целом. Петля на его шее затягивается все сильнее и мысли лезут в голову одна за другой. Словно позже он уже не сможет вспомнить прошлое. Или не захочет вспоминать. Потому что нет ничего сложнее, чем рассказать, в чем же заключается вся суть существования чистокровных. В стыдливых улыбках матери, стучащей в дверь сына на пороге ночи. В портретных галереях, где одно лицо не отличить от другого. В мертворожденных детях — плодах тысячелетней родственной связи. В братской ненависти и сражениях за право обладания родной сестрой. Канаме интересно, что было бы, если бы не родилась Джури. Если бы в семье осталось лишь два сына, два наследника королевского рода. Куран уверен — женить обоих не составило бы труда. Слишком желанной была возможность сделать свою дочь принцессой. Но случилось иначе, и на свет появилась Джури. Девочка, ставшая первой причиной того, что происходит сейчас. — Милый мой, почему ты не спишь? — Мне страшно. — Чего ты боишься? — Того, что Он придет за мной. Джури не должна была становится женой Харуки. Маленькая, хрупкая Джури с огромными темными глазами должна была выйти замуж за старшего брата — Ридо. Он любил ее. Любил так, как может любить лишь настоящий чистокровный: алчно и жадно. Самоотреченно. А она должна была любить его в ответ той самой безусловной любовью, которая существует между братом и сестрой чистокровного рода. Но Джури была другой. Повзрослев, она так и осталась милым ребенком, как и Харука, младший сын семейства Куран. Ее не интересовали ни политика, ни остальные вампиры. «Низшие», интриги аристократов, бесконечные конфликты с Гильдией — все это было для Джури чем-то вроде страшной сказки на ночь — фантастической историей, о которой можно не думать. Мир Джури не выходил за пределы родового поместья. Она не хотела править миром вместе с Ридо. Она хотела просто жить. — Твой отец защитит тебя. — Но Он сильнее! Неужели ты не понимаешь, Джури?! — Мне больше нравится, когда ты называешь меня матерью. — Не сейчас. Прости меня. Ридо. Жестокость и эгоизм, бесконечная зависть. Ридо мечтал о власти, мечтал открыть миру существование вампиров, как класса — высшего и куда более совершенного, чем люди. Он думал, что поработив людей, став единственным правителем земли, он сможет доказать, что он действительно лучший. И тогда Джури будет принадлежать ему. Война была необходимостью, демонстрацией силы. Единственным шансом победить. Но клан Куран не желал войны. Клану Куран нужен был лидер, который способен управлять своими желаниями. Так добрый и миролюбивый Харука стал главой рода, а затем женился на Джури. Чуть позже Харука отрекся от негласного королевского титула, передав дела Совету Старейшин. Он никогда не думал, что его брат захочет отомстить. — Он зовет меня, Джури. Мне тяжело сопротивляться. — Ты сильный, мой мальчик. Вспомни кто ты такой, и тебе станет легче. — Я боюсь, что не смогу помешать ему, не смогу защитить… — Ты должен защищать не нас, милый. Ты справишься. Прошлое — словно осколки разбитого зеркала. Оно оседает пылью под ногами, а перед глазами остается лишь залитое кровью лицо Харуки и растрескавшиеся губы, беззвучно повторяющие одну и ту же фразу. Снова и снова. Защити ее. Этот кошмар Канаме видит уже много лет: во сне и наяву. Одну и ту же сцену, отсечку жизни, с которой начинается игра. А еще фасад высокого готического дома, сорванную с петель дверь и подол белоснежного шелкового платья в проеме. Защити ее. Десять лет назад Ридо пришел к порогу Курана, чтобы уничтожить единственное, что было у Канаме — его семью. — Я ждал, — сказал тогда маленький мальчик, поднимая с земли серебряный меч, которым был убит Харука. — Я ждал, — повторяет взрослый Канаме сейчас, всматриваясь в светящееся окно на вершине башни Совета. — И сегодня я готов к твоему возвращению, дядя.