Ангедония

1. — Я все время думаю о том, кто я, — говорит Юки. Ее пальцы сминают подол простенького желтого платья, когда она произносит эти слова. Рассеянная и задумчивая, она не смотрит на Канаме, не хочет смотреть. Вместо этого она любуется ректорским садом, который видно даже издалека. — Ты — Юки Кросс, — мягко отвечает Куран. — Во всяком случае, пока. — Нет. Кем я была до того, как стала Юки Кросс. Кто я настоящая и кто мои близкие. Куран молчит, не собираясь отвечать на этот вопрос, заданный, наверное, уже в тысячный раз. Это бессмысленно, как и нелепый пикник посреди дня, где он изображает трепетного и внимательного возлюбленного смертной девочки Юки. Между смертью и бессмертием — пропасть, которую почти невозможно преодолеть. Не пройдет и суток, как он сбросит в нее Юки, чтобы она узнала правду. Чтобы она смогла выжить. — Видите? — Юки вытягивает руку, пальцем указывая на цветник в саду. — Такие длинные синие цветы? Это дельфиниум. Отвар из него помогает от зубной и головной боли. А компрессы заживляют раны. В детстве я постоянно делала эти компрессы для Зеро, а ректор называл его цветочным мальчиком. Он ужасно злился… — девушка замолкает, склонив голову набок, и слабо улыбается. — А рядом — розовые пионы. Их мы всегда ставим на обеденный стол, потому что так столовая кажется нарядней. Хотя мне всегда больше нравились георгины. Это вон те яркие: желтые, красные и оранжевые с белыми краями лепестков. Настоящие маленькие салюты. — К чему это, Юки? Девушка оборачивается и укоризненно смотрит на Канаме. — Вы такой умный, Канаме-семпай. Но на самом деле ничего не понимаете. Куран кивает. — Объясни. Юки склоняет голову набок. — У каждого цветка есть название. Имя, которое отличает один от другого. У меня нет имени. А то, что есть — ненастоящее. Теперь понимаете? — Зачем цветку имя, если он прекрасен? Дать чему-то название — значит ограничить. Лишить потенциала. Цветок не станет хуже, если не знать, как он называется. Юки хмурится, и на ее маленьком лбу появляется морщинка. — Так нельзя, — тихо произносит девушка. — То, что вы сказали неправильно. Куран недоуменно выгибает бровь. Он не может припомнить, когда в последний раз Юки спорила с ним. — Почему? — Потому что отвар из георгинов не вылечил бы Зеро головную боль или ссадину. А дельфиниум на обеденном столе смотрится глупо. Потому что имя определяет место в жизни. И мое место не здесь. А значит все, что я делаю — не имеет значения. — Не говори так. — Я была бы счастлива, узнав правду. Я хочу этого всем сердцем, но никто не желает рассказывать мне о том, кто я такая. Я была в архивах Гильдии. Все данные о том, как и где меня нашли, пропали. Словно кто-то нарочно прячет их от меня. Словно вокруг все только и делают, что следят, как бы я не узнала лишнего. Поэтому все, что мне остается — просить вас о помощи. — Я всегда делал все что мог, чтобы помочь тебе. Девушка раздраженно взмахивает руками и опускается перед Канаме на колени. Платье топорщится на ее бедрах мятыми изломами. — Вы мой спаситель! — громко говорит она. — Вы нашли меня в поле совсем одну, когда на меня напал «низший» вампир. Я помню, как вы убили его, как взяли меня на руки и сказали, что все будет хорошо. Вы стали началом моей жизни! — Юки, я не совсем… — Вы знаете! — она срывается на крик, сжимая кулачки. — Вы знаете, кто я такая! Скажите мне! Скажите! Я отдам вам все, что у меня есть, сделаю для вас все, что угодно, умоляю вас! Неужели ложь может быть лучше и важнее правды?! Куран стремительно и крепко обнимает Юки. Замыкает в кольцо рук, не позволяя двинуться с места. Это все, что он может сделать для нее. Со стороны они кажутся скульптурой, навеки застывшей посреди парка — символом сострадания к ближнему. Куран молчит. Юки плачет. Плачет горько и надрывно, как плачут напуганные дети, когда просыпаются по ночам. Она хватается за собственные желания, рисуя радужный мир, в котором она будет самой собой, как абсолют счастья. Глупая, маленькая Юки. Его Юки. Канаме знает, что истина не станет для нее облегчением. Она станет вратами в реальность, где быть самим собой — это проклятие. Он прячет горькую улыбку в волосах девушки, вдыхая их сладкий аромат, вдыхая ее живую чистую энергию, которая сейчас так прекрасна. «Просто дышать, — думает он. — Просто жить. Просто любить георгины, потому что они красивы. Все это не имеет значения, если ты чистокровный из рода Куран». Кем бы ты ни хотел быть на самом деле. Он отстраняется и рассматривает заплаканное лицо Юки. Она смаргивает блестящие слезы, до боли закусывая губу, поднимает руку и проводит ладонью вдоль его скулы. У нее теплые пальцы и Курану действительно жаль, что он не чувствует их мягкости. Их тихого нежного трепета. А еще любви, той, что она вкладывает в свое прикосновение. Потому что он знает кто он такой. Знает свое имя, знает прошлое и знает, что произойдет прямо сейчас. Он знает самую большую тайну этой девочки, тайну, которая изменит ее навсегда. Он знает тысячи вещей и принимает их как данность, как неизбежный итог своих и чужих действий. И это — та правда, которая в тысячи раз хуже любой лжи. — Я расстроила вас? — Конечно нет. — Хорошо…я…простите. — Все в порядке. — Простите меня, — повторяет Юки и шмыгает носом. — Я не имела права говорить вам такое. Я эгоистка, невоспитанная дурочка и совершенно не умею держать себя в руках. — Конечно, Юки. Я не обижаюсь на тебя. Канаме берет девушку за руки и тихонько сжимает их, надеясь, что этого достаточно, чтобы она поверила в его слова. — Честно? — Честно. Ты никогда не сможешь меня обидеть, потому что ты — самое драгоценное, что есть у меня на этом свете. — Я люблю вас, Канаме-семпай… Она слабо улыбается, опуская глаза, и Куран едва находит в себе силы, чтобы не отвернуться. Он смотрит на Юки, но не может разглядеть ее лица. Вместо него Курану чудится дом на холме, пепельная пустыня и одинокий странник, взбирающийся на вершину. Странник, сжимающий в ладони темный пористый камень. И небо над ним, которое не отличить от земли, от чего кажется, что мира на самом деле не существует. И странника не существует, потому что невозможно просто быть, когда внутри тебя ничего не осталось. — Я люблю тебя. Веришь? — Верю. — Любовь — самое важное, что есть на свете, она сильнее, чем самое страшное зло. — Почему ты так думаешь? — Потому что когда любишь по-настоящему, ты никогда не будешь одинок. И это — настоящее счастье. Солнце просвечивает через ветки деревьев, припекает кожу. В солнечных лучах Юки кажется золотым ангелом, который случайно упал на землю и теперь не знает, как вернуться домой. — Я люблю тебя сильнее, — говорит Канаме и целует девушку в лоб. Он знает, что после этих слов ангелу не найти иной дороги, кроме той, по которой идет он сам. И это не делает его счастливым. 2. Канаме чувствует присутствие Ридо задолго до того, как дверь в кабинет открывается. От школьных ворот, а может и еще раньше. Через проселочные дороги и зыбкую тишину леса, через каменные лабиринты Города с его высокими колокольнями, арками и пропахшими гнилью тупиками, через бесконечную паутину улиц, ведущих к фешенебельным поместьям на окраине, Канаме чувствует Ридо так, будто он стоит совсем рядом. Каждым нервом, каждой клеточкой тела. И только когда Ридо на самом деле входит в кабинет, ощущение пропадает. Ожидание всегда интереснее, чем реальность. В слове «ожидание» есть тайна. В слове «реальность» нет ничего, кроме истинного значения. — Знаешь, это больно, — язвительно говорит Ридо. — То, что ты сделал со мной. Восстановиться после такого почти невозможно. У Ридо лицо Шики, тело Шики и голос Шики. Любой другой на месте Курана впал бы в ступор, увидев перед собой монстра в оболочке друга. Между Канаме и Шики никогда не было дружбы. Не было ничего, кроме установленных правил и терпеливого ожидания, когда игра подойдет к финальному раунду. — Меня вызывают, Канаме-сама. Мама хочет видеть меня дома. — Скоро? — Сразу после приема. — Твоей матери нездоровится? — Возможно. Или нужно уладить кое-какие дела дома. Дела — это гроб в подвале, окованный цепями. Кровавые ритуалы Совета раз в неделю, десять лет подряд. Дела — это воскрешение позора королевского рода Куран. Вампира, из-за которого погибли Харука и Джури. Вампира, который свел с ума мать Шики. Вампира, который является его отцом. Шики понятия не имел, что от него скрывают, и сейчас платит за безразличие собственной жизнью. Ридо шагает вперед, расправляя плечи. — Когда я называю тебя своим племянником, у меня мурашки по коже. Чудовище. Мне не терпится посадить тебя на цепь. Каждое слово оседает в Куране липкой черной яростью. Она рождается внутри тела Канаме с каждым вдохом, с каждым взглядом. Ему нужно быть убедительным. Сегодня — как никогда раньше. Сегодня, сейчас, ему нужно стать Зеро — тем, кто не скрывает своих чувств. — Я рад, что ты нисколько не изменился, дядя, — с ненавистью шепчет он. — Так мне будет проще тебя убивать. Куран взмахивает рукой и пол трескается, обращаясь сотней каменных осколков, чтобы через мгновение устремиться в сторону неподвижного Ридо. — Канаме! Не надо! Такума Ичиджо появляется на пороге комнаты и трясется так, будто его ударило током. Каменная буря останавливается. Замирает в воздухе, не достигнув цели. Осколки напольных плит вибрируют от чудовищной энергии, переполняющей их. В каждом — злость и бессилие. Желание отомстить. Эмоции, естественные для того, кто встречает своего врага. В оглушительной тишине Куран не слышит даже собственного дыхания. Все правильно. — Канаме, не смей! Я не позволю тебе ранить Шики! Он ни в чем не виноват! Ты не можешь уничтожить его тело просто потому что…потому… Ичиджо выскакивает перед Ридо и разводит руки в стороны. Защищает. — Значит, теперь ты на стороне Совета? — вкрадчиво спрашивает Канаме. — Вот как… Обличитель — он окидывает Такуму взглядом, полным (о, он это умеет!) разочарования и презрения. Так писатель ставит точку в последнем предложении истории, не сомневаясь, что это конец. Ичиджо отшатывается назад, едва не сбивая с ног Ридо. Затем упрямо вздергивает подбородок, заставляя себя не опускать глаза, в которых сейчас так легко прочитать все его мысли. Страхи. Сомнения. Предатель Ичиджо привел Ридо в это место. Позволил ему войти в ворота Академии Кросс. Предатель Ичиджо готов заплакать от безысходности, если это сможет облегчить его вину. Он думает, что все кончено. Что выбор, сделанный за него дедом — определяет его будущее. — Можешь…можешь так считать. Канаме молчит. Он считает, что все идет по плану. — Успокойся, Такума. — Ридо весело смеется. — Канаме не станет меня убивать. Он не сможет сделать этого, даже если бы очень хотел. Но…меня порадует, если он попытается. Это так увлекательно: следить за его тщетными попытками остановить меня. Смотреть как исчезает все, что ему дорого. Его семья. Или, например, друзья. Ридо по-собственнически похлопывает потрясенного Такуму по щеке и хищно щелкает зубами. Он доволен тем, что происходит. Спектакль, устроенный Кураном кажется ему забавным. Ридо думает, что уже победил. Но когда он выходит из кабинета, Канаме смотрит на застывшего в жертвенной позе Ичиджо совсем не так, как смотрел до этого. Каменные осколки, до сих пор висящие в воздухе, падают на землю, рассыпаясь в прах. Фальшивая ярость стихает, сворачивается в клубок где-то глубоко внутри, словно ее и не было. — Я прощаю тебя, — тихо говорит Куран и отворачивается к окну. — А теперь иди. Иди и смотри, какой путь ты выбрал. «Ридо думает, что уже победил», — размышляет Куран, спокойно скрещивая руки на груди. Он даже не догадывается, что спектакль, который устроил Канаме — предназначался вовсе не для него.