dangerous games

Жадно дышу его никотином и мысленно пытаюсь сопротивляться: моя душа тянется к Джиёну, невзирая ни на какие запреты и убеждения. Все еще молчу, не находя нужных для ответа слов, и не поднимаю глаз, потому что боюсь встретиться с его взглядом, полным искренности и надежды. Боюсь в очередной раз утонуть в нем. — …если ты любишь меня, то все остальное не важно, — Джиён притрагивается к моим рукам, и я наконец прихожу в себя. Голос его тихий и спокойный, но я отчетливо ловлю хорошо замаскированную нотку отчаяния в его тоне. Грустно усмехаюсь. Как бы мне сейчас хотелось ответить на этот вопрос, не задумываясь о последствиях. Сказать это и без колебаний прижаться к его груди, чтобы почувствовать себя в безопасности в его объятиях. Но меня словно что-то сдерживает: я кусаю губы и тупо смотрю на руки. Не хочу мечтать, зная, что ничего не сбудется. Эта игра не должна была заходить так далеко, и мне давно пора возвращаться в свою прежнюю жизнь, которая была как бесцветный, словно заведенный кем-то механизм без любви и нежности. Знаю, что Джиёну будет больно, но все же решаюсь сделать это. — Прости, но нет, — выдергиваю свою ладонь из его и резко встаю. — Мне пора. Предательски выступающие на глазах слезы не дают возможности врать Джиёну дальше: трусливо сбегаю в спальню, щелкаю дверным замком и безвольно сползаю по двери на пол. Лишь сейчас понимаю, что мне не следовало поддаваться безумству и приезжать к нему: я так усердно старалась замуровать воспоминания о Джиёне в самом дальнем уголке своего сердца, что даже не поняла, в какой момент дала слабину. Когда я перестала мыслить трезво, забыв о предупреждениях отца? Почему не смогла устоять перед соблазном? Грудь словно сдавливает в тисках оттого, что я изо всех сил сдерживаю свои всхлипы. Становится страшно от мысли, что мое слепое желание ощутить тепло Джиёна заставит его страдать. От злости на саму себя сжимаю кулаки и поднимаюсь на ноги. Подхожу к кровати и пальцами нащупываю выключатель. Нажимаю на кнопку, и комнату заливает тусклый свет от настольной лампы. Быстро собираю по полу свои вещи, мысленно молясь о том, чтобы отец ни о чем не узнал. Наспех одеваюсь и еще с минуту стою перед дверью спальни, боясь открыть ее. Страшно оттого, что желание в последний раз коснуться лица Джиёна, увидеть, как он хитро улыбается уголками губ, окажется сильнее и я несдержанно обниму его, чуть приподнявшись на корточках, и прошепчу: «Люблю тебя, люблю, люблю…». Выдыхаю и резко одергиваю себя: нет, я должна прекратить эту пытку! Несмело выхожу в коридор и краем глаза замечаю, что Джиён стоит в дверном проеме кухни: курит и следит за мной. Чувствую, как начинают дрожать пальцы и потеть ладони, поэтому быстро обуваюсь. Пытаюсь совладать с неистовым волнением, когда слышу его приближающиеся уверенные шаги. — Нельзя уходить и приходить, когда вздумается, — замираю, держась за дверную ручку. — Если ты сейчас выйдешь отсюда — это конец. Он даже не пытается скрыть раздражение вперемешку с отчаянием, которым пропитан его голос, и я кусаю губы: мне это прекрасно известно, Джиён-а. Я знаю, что ты не простишь меня и в этот раз, именно поэтому я сейчас поступаю как последняя сволочь: топчусь по твоей гордости и чувствам, разрываю твое сердце на лоскуты, словно плюшевого мишку, с которым вдоволь наигралась. Понимаю, что больше ты не посмотришь на меня с теплотой и лаской во взгляде, не дотронешься до меня как до самой желанной и любимой женщины на свете, но все равно делаю это — все равно предаю. Я твердо решила прекратить это безумство сегодня, поэтому, не медля больше ни секунды, надавливаю на ручку и сбегаю, так ни разу и не обернувшись. Остервенело жму на кнопку вызова лифта и всеми силами пытаюсь не заплакать — у меня просто нет на это права. Обессилено, словно тряпичная кукла, прижимаюсь спиной к кабине, наблюдая, как на электронном табло лифта идет обратный отсчет. Чувствую себя совершенно разбитой и подавленной — это не джиёново сердце я только что разбила, а свое собственное. Невыносимая пытка — уходить от любимого человека. Кажется, что больнее уже быть не может, и внезапно я чувствую, будто медленно схожу с ума. Какой-то истерический смех вырывается наружу, и я накрываю лицо ладонями: я просто хотела быть счастливой, клянусь, но у меня не получилось… Выхожу на улицу и морщусь от холодного утреннего воздуха. Машинально кутаюсь в пиджак и, словно вор, который боится быть пойманным с поличным, склонив голову, ускоренным шагом иду в сторону главной дороги. Очень хочется верить, что Джиён когда-то простит меня. Что в его воспоминаниях останутся только те красивые картинки, что мы создали, будучи счастливыми и влюбленными безумцами в Макао. На секунду глупо улыбаюсь этой призрачной надежде, но тут же замираю, с опаской глядя на припаркованный в нескольких шагах от меня до боли знакомый автомобиль. Черт, только не это! Испуганно отвожу взгляд, как будто это поможет остаться незамеченной, и ловлю воздух губами, словно рыба, выброшенная на сушу. — Садись в машину! Живо! — стальной голос отца действует на меня как отрезвляющая пощечина: я вздрагиваю и даже роняю сумочку на асфальт. От внезапно охватившего меня страха по спине бежит неприятный, липкий холодок. Дышу тяжело и часто. Поднимаю сумочку и на негнущихся ногах подхожу к отцовскому мерседесу, встречаясь взглядом с человеком, которого откровенно боюсь и ненавижу. — Не заставляй меня повторять дважды, — по его каменному выражению лица невозможно прочесть ни одной эмоции, но я прекрасно знаю, что он в ярости. Впрочем, ничего нового: отец всю жизнь мною недоволен. Даже когда я была ребенком и из кожи вон лезла, чтобы радовать его своим прилежным поведением и лучшими оценками в школе, он всегда находил к чему придраться. Я долго искала ответ на вопрос почему, но потом поняла: он ненавидел во мне чертову схожесть с женщиной, родившей меня. Которую он любил и которая бросила его ради другого, оставив годовалую меня отцу за ненадобностью. Как же я устала от всего этого. Всего на секунду во мне вспыхивает желание развернуться и сбежать. Сесть в первый попавшийся поезд или в самолет и улететь туда, где он меня не сможет найти, потому что мне уже до тошноты надоело следовать его правилам. Но нет, я не делаю этого, потому что у меня не хватает мужества противостоять отцу. И за эту бесхребетность я себя ненавижу. Как хозяйская собачонка, открываю дверцу и молча сажусь рядом с отцом. Интуитивно сжимаюсь, зная, что он здесь неспроста. Долго ждать не надо: первая оплеуха приходится по левой скуле, и это настолько больно, что я даже закрываю лицо рукой. — Что ты вытворяешь, дрянь? У тебя свадьба через два дня! — буквально чувствую, как горит место удара — если не приложить лед сейчас же, красная отметина останется как минимум до вечера. — Но я не хочу этой свадьбы, ты же знаешь, — смотрю на него с плохо скрываемой ненавистью и сама не понимаю, откуда во мне смелость, чтобы огрызаться. Отчетливо осознаю, что хуже уже не будет: разве может единственная дочь магната стоять перед алтарем с отеками на лице? — Я не люблю Чунм… Но смолкаю на полуслове, потому что отец прищуривается и смотрит на меня таким презрительно-уничтожающим взглядом, что моя уверенность в себе испаряется моментально. Отворачиваюсь, чтобы он не видел отчаянных попыток сдержать слезы, ведь знаю не понаслышке, что они его раздражают еще сильнее. Машина незамедлительно трогается с места, и по приказу отца водитель добавляет громкости радио. »… и уже через два дня, двадцать первого января, состоится долгожданная церемония бракосочетания единственной дочери президента корпорации Шинхва и сына министра Кореи. Как сообщалось ранее, молодые люди свяжут себя узами брака в одном из лучших отелей страны, который принадлежит семье невесты. Также сообщалось, что на свадьбе будет присутствовать более четырехсот гостей, в числе которых…» От горькой досады закрываю глаза. Я давно поняла, что для отца главное в жизни — это бизнес, а мой брак с сыном министра — очередная выгодная сделка и новые возможности. Не более.

***

Мерседес подъезжает к черному входу отеля, в котором будет проходить свадьба, и я чувствую странное волнение. Вопросительно смотрю на отца, не понимая, зачем мы сюда приехали. — Останешься здесь до церемонии, и чтобы без моего ведома не выходила из номера, поняла? — спокойным тоном говорит он и бросает мне папку, которую все время держал в руках. Открываю ее и сжимаю губы от злости: внутри папки фотография Джиёна и документ. Я не успеваю пробежаться по нему глазами, потому что голос отца меня отвлекает. — Я не оставлю этого сучёнка в покое, если ты сделаешь еще хоть один неверный шаг, — он даже не смотрит на меня. — А теперь выметайся. И все, что я могу, это слушаться приказа. Потому что теперь у меня в руках петля: ослушаюсь отца и она затянется на шее единственного человека, которого люблю…

***

Закрываю глаза и подставляю опухшее от слез лицо под прохладную душевую воду. Весь прошедший день я безуспешно пыталась внушить себе, что жизнь продолжится и без Джиёна. Но если врать другим я умею, то точно не самой себе. Забуду ли я мужчину, из-за которого сходила с ума и, словно по щелчку, превращаясь в оголенный нерв, каждый раз трепетала от его взгляда и прикосновений? Привыкну ли я когда-нибудь к присутствию в моей жизни Чунмёна, который совсем скоро будет лежать рядом со мной в кровати и полноправно касаться моего тела? Не буду ли я в своих снах называть Джиёна по имени? Я ведь абсолютно точно уверена, что он будет мне сниться. Смогу ли я перестать рвать себе сердце по ночам, которое к утру непременно срастется… Даже сквозь шум воды слышу настойчивую трель звонка и быстро закручиваю краны. Наскоро сушу полотенцем волосы, надеваю халат и выхожу из ванной комнаты. Тот, кто стоит за дверью, явно не настроен так просто уходить: в тот момент, когда я уже подхожу к двери, в нее начинают стучать кулаком. — Открой, Ли, — голос Чунмёна заставляет меня разочарованно чертыхнуться, ведь на мгновение я подумала, что это кое-кто другой… Запахиваю халат сильнее и открываю дверь будущему мужу. Меня слегка передергивает, когда я понимаю, что Чунмён нетрезв — впервые вижу его в таком состоянии. — Что тебя сюда привело в такой час? — чуть отступаю, пропуская гостя внутрь номера. — Пришел спросить, как ты вчера добралась домой, — он проходит мимо меня, направляясь в гостиную. — Ты же не отвечала на мои звонки, — садится на диван и достает из принесенного бумажного пакета бутылку вина. — Давай выпьем, это твое любимое. С опаской смотрю на него, понимая, что он не такой, как обычно. Сегодня всегда позитивно настроенный и улыбчивый Чунмён изрядно подвыпивший, хмурый и порядком взвинчен. — М-м, хорошо, я принесу бокалы, — соглашаюсь на его предложение и уже разворачиваюсь к шкафчику. — Не надо бокалов, я специально купил пластиковые стаканы, — его голос заставляет меня остановиться. — Ты же не против? — Как хочешь, — пожимаю плечами, — только дай мне пару минут, я переоденусь. Закрываю за собой дверь спальни и подхожу к шкафу. Еще днем мне принесли все необходимые вещи, но почему-то переодеваться не спешу. Прокручиваю в голове слова, только что сказанные Чунмёном. Почему он, закоренелый эстет, решил сегодня пить дорогущее вино из пластиковых стаканов? Воистину пугающая догадка мелькает в моей голове: неужели… он знал о нашей с Джиёном связи с самого начала? Испуганно прижимаю ко рту ладонь, когда воспоминания о Макао начинают проноситься перед глазами. А ведь мы с Джиёном ходили однажды ночью на пляж, захватив с собой недопитую в номере бутылку вина, дурачились, смеялись, сидя на пустынном пляже, и пили дорогой напиток из… дешевых пластиковых стаканов, забавы ради украденных у бармена.